Неточные совпадения
Она встала и, закрыв
лицо передником, горько заплакала. Аксинья Захаровна бросила перемывать чашки и сказала, подойдя
к дочери...
Настя отерла слезы передником и отняла его от
лица. Изумились отец с матерью, взглянув на нее. Точно не Настя, другая какая-то девушка стала перед ними. Гордо подняв голову, величаво подошла она
к отцу и ровным, твердым, сдержанным голосом, как бы отчеканивая каждое слово, сказала...
Настя, потупившись, перебирала руками конец передника,
лицо у нее так и горело, грудь трепетно поднималась. Едва переводила она дыханье, и хоть на душе стало светлее и радостней, а все что-то боязно было ей, слезы
к глазам подступали.
Кто езжал зимней порой по той стороне, тот видал, что там в каждом дому по скатам тесовых кровель,
лицом к северу, рядами разложены сотни, тысячи белых валенок, а перед домом стоит множество «суковаток» [Суковатка — семи-восьмигодовалая елка, у которой облуплена кора и окорочены сучья, в виде рогулек.
Петряйка вскочил, обулся и, подойдя
к глиняному рукомойнику, сплеснул
лицо. Нельзя сказать, чтоб он умылся, он размазал только копоть, обильно насевшую на
лицах, шеях и руках обитателей зимницы… Лесники люди непривередливые: из грязи да из копоти зиму-зименскую не выходят…
Лесники один за другим вставали, обувались в просохшую за ночь у тепленки обувь, по очереди подходили
к рукомойнику и, подобно дяде Онуфрию и Петряю, размазывали по
лицу грязь и копоть… Потом кто пошел в загон
к лошадям, кто топоры стал на точиле вострить, кто ладить разодранную накануне одежду.
В Улангере, до самой высылки из скитов посторонних
лиц (то есть не приписанных
к скиту по ревизии), жили две дворянки, одна еще молоденькая, дочь прапорщика, другая старуха, которую местные старообрядцы таинственно величали «дамою двора его императорского величества».
Лицом к игуменье у самых дверей рядами стали пришедшие сироты.
Народный говор, гиканье казаков, летавших взад и вперед по дороге, крики полицейских, в поте
лица работавших над порядком, стук экипажей, несшихся
к монастырю, и колокольный благовест — все слилось в один праздничный гул, далеко разносившийся по окрестностям.
Он схватил ее за руку и, припав
к ней
лицом, навзрыд заплакал.
— Нет, — отвечал Алексей. — Светел ликом и добр. Только ласку да приятство видел я на
лице его, а как вскинул он на меня глазами, показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные. Подхожу
к нему… И тут… ровно шепнул мне кто-то: «От сего человека погибель твоя». Так и говорит: «От сего человека погибель твоя». Откуда такое извещение — не знаю.
Настя
к окну отошла… Села на скамью и, облокотясь, закрыла
лицо ладонями…
Зажгла Никитишна свечи перед иконами и вышла вместе с канонницей… Все переглянулись, догадались… Аксинья Захаровна села у изголовья дочери и, прижавшись
к Груне, тихо плакала. Патап Максимыч, скрестив руки, глаз не сводил с
лица дочери.
Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как завела она запев прощальной песни: «Приидите, последнее дадим целование…» Первым прощаться подошел Патап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошел ко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами
к холодному челу ее, отступил и поклонился дочери в землю… Но как встал да взглянул на мертвое
лицо ее, затрясся весь и в порыве отчаянья вскрикнул...
Одни плачи поются от
лица мужа или жены, другие от
лица матери или отца, брата или сестры, и обращаются то
к покойнику, то
к родным его, то
к знакомым и соседям…
Стоит у могилки Аксинья Захаровна, ронит слезы горькие по
лицу бледному, не хочется расставаться ей с новосельем милой доченьки… А отец стоит: скрестил руки, склонил голову, сизой тучей скорбь покрыла
лицо его… Все родные, подруги, знакомые стоят у могилы, слезами обливаючись… И только что певицы келейные пропели «вечную память», Устинья над свежей могилою новый плач завела, обращаясь
к покойнице...
После кутьи в горницах родные и почетные гости чай пили, а на улицах всех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали. Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома… Устинья завела «поминальный плач», обращаясь от
лица матери
к покойнице с зовом ее на погребальную тризну...
На кладбище, перед тем как закрывать гробовую крышку, протеснился
к могиле Алексей и стал среди окруживших Настю для отдачи последнего поцелуя… Взглянул он на
лицо покойницы… Света невзвидел… Злая совесть стоит палача.
— Рядом с паломником
к пруту прикован, — отвечал Алексей. — Я ведь в лицо-то его не знаю, да мне сказали: «Вот этот высокий, ражий, седой — ихний игумен, отец Михаил»; много их тут было, больше пятидесяти человек — молодые и старые. Стуколова сам я признал.
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка с умным
лицом и добродушным взором живых голубых глаз. Опираясь на посох, идет она не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие же, как и она, постные, такие же степенные. Молодых с ними не было, да очень молодых в их скиту и не держали… То была шарпанская игуменья, мать Августа, с сестрами. Обогнав ряды келейниц, подошла
к ней Фленушка.
Фленушка подошла
к оленевским. Высокая смуглая старица со строгим и умным выраженьем в
лице шла рядом с малорослою толстою инокиней, на каждом шагу задыхавшейся от жары и непривычной прогулки пешком. То были оленевские игуменьи: Маргарита и Фелицата, во всем с Манефой единомысленные. Фленушка передала им письма на Софонтьевой поляне и там обо всем нужном переговорила.
— И не говори!.. Оборони тебя Господи, если кому проговориться смеешь, — строго сказал Патап Максимыч, оборотясь
лицом к Алексею. — Это тебе на разживу, — прибавил он, подавая пачку ассигнаций, завернутую в розовую чайную бумагу. — Не злом провожаю… Господь велел добром за зло платить… Получай!
Облокотясь на перила, стоял Алексей, безучастно глядя на реку и заворачивавшие по ней пароходы, на незнакомые
лица приезжавших и отъезжавших, на груды товаров, загромождавших палубы, на суету рабочих, опускавших якорья и захлестывавших причальные концы [Тонкий канат, которым причаливают суда
к пристани.] за столбики, поставленные на дощатых мостках, устроенных для подхода
к судам.
Так и не видел
лица стоявшего спиной
к дверям Морковкина. А тот и по уходе Алексея долго еще разглядывал висевшее на стене предписание.
По отпусте, приникнув
лицом к дочерниной могиле, зарыдала Аксинья Захаровна; завела было голосом и Параша, да как-то не вышло у ней причитанья, она и замолкла… Приехавшая без зова на поминки знаменитая плачея Устинья Клещиха с двумя вопленницами завела поминальный плач, пока поминальщики ели кутью на могиле.
А Устинья следом за ним. Мерными шагами, ходко спешит она
к перелеску, огнем пышет
лицо, искрами брызжут глаза, губы от гнева и ревности так и подергивает. «Коль не мне, никому за тобой не быть!.. Крови твоей напьюсь, а другой не отдам!.. А эту разлучницу, эту змею подколодную!.. Корнями ее обвести, зельем опоить, ножом зарезать!..»
И когда на прощанье горячими устами прильнул Алексей
к сиявшему счастьем
лицу Марьи Гавриловны, он тихо промолвил ей...
— Что же нам делать, Алешенька?.. Что ж делать, голубчик ты мой? — почти со слезами говорила Марья Гавриловна, припав
лицом к плечу возлюбленного.
Алексей все сделал по совету маклера, и, когда завитой, раздушенный, распомаженный, одетый по моде вошел он
к Марье Гавриловне, Таня так и шарахнулась в сторону, а Марья Гавриловна руками закрыла
лицо.
А Марья Гавриловна, простясь с Алексеем, подошла
к окну, и взор ее невольно устремился за Оку… Опять Евграф вспомнился… Опять печаль туманом подернула
лицо ее…
— Благодарим покорно, матушка, — сладеньким, заискивающим голоском, с низкими поклонами стала говорить мать Таисея. — От
лица всея нашей обители приношу тебе великую нашу благодарность. Да уж позволь и попенять, за что не удостоила убогих своим посещеньем… Равно ангела Божия, мы тебя ждали… Живем, кажется, по соседству, пребываем завсегда в любви и совете, а на такой великий праздник не захотела
к нам пожаловать.
Надо послать
к ним умелую, чтобы в грязь
лицом не ударила, не осрамила бы нашего Керженца…
И крупные слезы выступили из горевших очей Фленушки, и, порывисто рыдая, припала она пылающим
лицом к плечу Манефы.
Вдруг под общий смех опрометью влетела Устинья Московка.
Лицо бледное, головной платок набок, сама растрепанная, глаза красные, слезы в три ручья… С визгом и воплем подбежала
к кровати, ринулась на постель и разразилась рыданьями… Все обступили ее, с участием расспрашивали, но, уткнувши голову в подушку, она ничему не внимала… Догадалась Фленушка, с чего Устинья убивается, но не сказала ни слова, хоть не меньше других вкруг нее суетилась.
— Ах, Фленушка, Фленушка! — вскликнула Манефа, горячо прижав
к груди своей голову девушки. И слезы, давно не струившиеся из очей старицы, окропили бледное
лицо Фленушки.
Помолчала Дуня и, припав
лицом к плечу Аграфены Петровны, сказала...
Ровно ото сна пробудилась Фленушка. Стала на месте, провела рукой по
лицу и, подсев
к столу, молвила...
Ближний
к церкви домик был просторней и приглядней двух остальных: по
лицу пять окон с подъемными рамами и зелеными ставнями, крылечко выведено на улицу, крыша на четыре ската,
к углам ее для стока воды прилажены крылатые змеи из старой проржавевшей жести.
На Василье Борисыче
лица не было. Безгласен, чуть не бездыханен, медленными шагами подвигался он
к Самоквасову, идя об руку с саратовским приятелем. Поблекшие и посиневшие губы его трепетно шептали: «Исчезоша яко дым дние моя… от гласа воздыхания моего прильпе кость моя плоти моей, уподобихся неясыти пустынному, бых яко вран нощный на нырищи…» Бежать бы, но сильна, крепка рука саратовца — не увéрнешься, да и бежать-то уж некогда.
Фленушка с Марьюшкой ушли в свои горницы, а другие белицы, что ходили гулять с Прасковьей Патаповной, на дворе стояли и тоже плакали. Пуще всех ревела, всех голосистей причитала Варвара, головница Бояркиных, ключница матери Таисеи. Она одна из Бояркиных ходила гулять
к перелеску, и когда мать Таисея узнала, что случилось, не разобрав дела, кинулась на свою любимицу и так отхлестала ее по щекам, что у той все
лицо раздуло.
Иван Григорьич
к другому окну бросился — видит, шажком въезжает в деревню тарантас, и в нем Параша сидит. Рядом с ней кто-то, но так он съежился в глубине тарантаса, что
лица совсем не было видно.