Неточные совпадения
— А по-твоему, девицам бирюком надо глядеть, слова
ни с
кем не сметь вымолвить? Чай, ведь и они тоже живые, не деревянные, — вступилась Аксинья Захаровна.
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы много; одно то, что «волком» был; все знают его вдоль и поперек,
ни от
кого веры нет ему на полушку.
—
Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все.
Ни смотрин,
ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
Гадал, гадал Трифон Михайлыч, не надумал
ни на
кого и гадать перестал.
Но Трифон в жизнь свою
ни у
кого не займовал, знал, что деньги занять — остуду принять.
После этого Алексей несколько раз виделся с Фленушкой. И каждый раз передавала она ему поклоны от Насти и каждый раз уверяла его, что Настя до́веку его не разлюбит и, кроме его,
ни за
кого замуж не пойдет.
— Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя,
ни за
кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли, как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
— Эх вы, умные головы, — крикнула она, вслушавшись в мирские речи, — толкуют, что воду толкут, а догадаться не могут.
Кто что
ни скажет, не под тот угол клин забивает… Слушать даже тошно.
Ровно ножом полоснуло Алексею по сердцу. Хоть говорила ему Фленушка, что опричь его Настя
ни за
кого не пойдет, но нежданная новость его ошеломила.
— Не греши попусту, Максимыч, — сказала Аксинья Захаровна. — Немало я сегодня пытала у матушки Манефы: не видала ль Настасья
кого из наезжих, не приглянулся ли
кто. «Нет, говорит, не видывала никого
ни Настя,
ни Параня». В строгости ведь она держала их. И Фленушка то же говорит.
— Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я
ни уверяла, что опричь его
ни за
кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
Изо всех знакомых городовых купцов, изо всех заволжских тысячников
ни к
кому у ней сердце так не лежало, как к Патапу Максимычу.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека,
кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались.
Ни у той,
ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
Нет за малыми детьми
ни уходу,
ни призору, не от
кого им услышать того доброго, благодатного слова любви, что из уст матери струей благотворной падает в самые основы души ребенка и там семенами добра и правды рассыпается.
После матушки игуменьи выпила Никитишна, все-таки уверяя Патапа Максимыча и всех,
кто тут был, что у господ в хороших домах так не водится, никто перед чаем
ни настойки,
ни мадеры не пьет.
Правду говоришь, что вольный народ стал, — а главное то возьми, что страху Божьего
ни в
ком не стало.
А живут те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают,
ни от
кого в том нет им запрету; делами своими на «кругах» заправляют, турскому султану дани не платят, только как война у турки зачнется, полки свои на службу выставляют…
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич, и в глаза и за глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская то есть игуменья, всем говорит, что вот без малого сто годов она на свете живет, а такого благочестия, как в Семене Елизарыче,
ни в
ком не видывала…
Много молодцов на ее красоту зарится, но, гордая, спесивая, ласково взглянуть
ни на
кого не хочет Матренушка.
Роем, бывало, вкруг ее парни увиваются, но степенная, неприступная, глядеть
ни на
кого не хочет она.
Хоть бы раз какому
ни на есть молодцу ласковое словечко промолвила, хоть бы раз на
кого взглянула приветливо.
— Ну ее совсем, — молвит, бывало, Матренушка. — И знать ее не хочу! Спокойней, девушки, спится, как
ни по
ком не гребтится.
— Да как же?.. Поедет который с тобой,
кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим
ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели
кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
—
Кто на попятный? — вскрикнул Патап Максимыч. — Никогда я на попятный
ни в каком деле не поворачивал, не таков я человек, чтоб на попятный идти. Мне бы только увериться… Обожди маленько, окажется дело верное, тотчас подпишу условие и деньги тебе в руки. А до тех пор я не согласен.
— Все,
кто тебя
ни заверял, — одна плутовская ватага, — сказал наконец Колышкин, — все одной шайки. Знаю этих воров — нагляделся на них в Сибири. Ловки добрых людей облапошивать:
кого по миру пустят, а
кого в поганое свое дело до той меры затянут, что пойдет после в казенных рудниках копать настоящее золото.
— Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!.. — тихонько говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам. — Живите-ка, голубки, по-Божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары
ни с
кем не заводите, всякому человеку добро творите — не страшон тогда будет смертный час, оттого что любовь все грехи покрывает.
Нет, Антип, покаместь на свете живу, копейки
ни у
кого не возьму, да и тебе нет моего благословенья
ни в долги входить,
ни людям давать…
Так думал и поступал Гаврила Маркелыч, оттого и жил в своей среде особняком. Не то чтобы люди его бегали аль б он от людей сторонился, но дружество
ни с
кем у него не клеилось.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С
кем в городе
ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
Коротко они сблизились, Марья Гавриловна вполне высказалась Манефе,
ни с
кем никогда так по душе она не разговаривала, как с нею.
— Да так-то оно так, сударыня, — сказала, взглянув на Марью Гавриловну и понизив голос, Манефа. — К тому только речь моя, что, живучи столько в обители,
ни смирению,
ни послушанию она не научилась… А это маленько обидно.
Кому не доведись, всяк осудить меня может: тетка-де родная, а не сумела племянницу научить. Вот про что говорю я, сударыня.
— И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних
кого к ней
ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские. Чего бы лучше Настеньки с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила. В самое то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг
ни с того
ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до той поры она,
ни от
кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
К светлой заутрене в ярко освещенную моленную Патапа Максимыча столько набралось народа, сколь можно было поместиться в ней. Не кручинилась Аксинья Захаровна, что свибловский поп накроет их на тайной службе… Пантелей караульных по задворкам не ставил… В великую ночь Воскресенья Христова всяк человек на молитве… Придет ли на ум
кому мстить в такие часы какому
ни есть лютому недругу?..
Ведь ей дома
ни с
кем нельзя говорить про это горе…
— А
кто его знает? С подаянием, должно быть. В Оленево к нам еще на шестой неделе приехал… А бывал не у всех, у нас в Анфисиной да у матушки Фелицаты… По другим обителям
ни ногой.
Спервоначалу девицы одна за другой подходили к Параше и получали из рук ее:
кто платок,
кто ситцу на рукава аль на передник. После девиц молодицы подходили, потом холостые парни: их дарили платками, кушаками, опоясками. Не остались без даров
ни старики со старухами,
ни подростки с малыми ребятами. Всех одарила щедрая рука Патапа Максимыча: поминали б дорогую его Настеньку, молились бы Богу за упокой души ее.
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно — вдруг… Кажется,
кому бы и жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила, чего душа
ни захочет, все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
— Как это случилось, Пантелей Прохорыч? — спросил Алексей. — Давеча толку
ни от
кого добиться не мог. Что за болезнь такая с нею была, отчего?
— А им внушено, что в грамоте про ихние земли поминается, чтоб тем землям за ними быть веки вечные, — сказала Манефа. — По здешним местам
ни у
кого ведь крепостей на землю нет — народ все набеглый. Оттого и дорожат Игнатьевой грамотой…
— Разве что приказчика, — сказала Манефа. — Только народ-от ноне каков стал!.. Совести нет
ни в
ком — как раз оберут.
— Ничего такого не было, — ответил Алексей, подняв голову. —
Ни за
кого выдавать ее не думали, а чтоб сама над собой что сделала — так это пустое вранье.
Будь он самый грубый, животный человек, но если в душе его не замерло народное чувство, если в нем не перестало биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него тихий восторг и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище, не покажет он
ни другу-приятелю,
ни отцу с матерью, а разве той одной, к
кому стремятся добрые помыслы любящей души…
И на пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у
кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие, какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его
ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
С пáрнями девки заигрывают:
кого в затылок кулаком,
кого ладонью вдоль спины изо всей мочи,
кому жбан квасу нá голову, коли вздумает девичьи разговоры под окнами подслушивать, — Карпу Алексеичу
ни привета,
ни ответа: молча поклонятся писарю девки низким поклоном, сами не улы́бнутся писарю и тотчас и в сторону.
Был Михайло Васильич в Осиповке на похоронах Насти, но тогда, кроме Колышкина и Марьи Гавриловны,
ни с
кем из гостей Алексей не видался.
— Да хоть бы того же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у них другого человека
ни из старых,
ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!.. Знаешь ли, к
кому церковный-от насильник причитается?..
Было уж поздно, не пожелала игуменья говорить
ни с
кем из встречных ее стариц. Всех отослала до утра. Хотела ей что-то сказать мать Виринея, но Манефа махнула рукой, примолвив: «После, после». И Виринея покорно пошла в келарню.
Но про того,
кого ради куплен тот пароход,
ни слуху
ни духу: Алексей словно в воду канул.
И не может надивиться, отчего это с первого взгляда почувствовала к ней такое доверие, какого
ни к
кому до того не имела, такую любовь задушевную, такую близость, какой
ни к
кому, кроме одного, никогда не чувствовала…