Неточные совпадения
— Спросту!.. Как
же!.. — возразил Патап Максимыч. — Нет, у ней что-нибудь да есть на уме. Ты бы из нее повыпытала, может, промолвится. Только не бранью, смотри, не попреками. Видишь, какая нравная девка стала, тут грозой ничего не поделаешь… Уж не затеяно ли у ней с
кем в скиту?
— Не греши попусту, Максимыч, — сказала Аксинья Захаровна. — Немало я сегодня пытала у матушки Манефы: не видала ль Настасья
кого из наезжих, не приглянулся ли
кто. «Нет, говорит, не видывала никого ни Настя, ни Параня». В строгости ведь она держала их. И Фленушка то
же говорит.
Сбегал Никифор к попу. И поп те
же речи сказывает. Делать нечего. Поп свяжет, никто не развяжет, а жена не гусли, поигравши, ее не повесишь. Послал за вином, цело ведро новобрачные со сватами роспили. Так и повалились, где
кто сидел.
— Помнишь, что у Златоуста про такие слезы сказано? — внушительно продолжал Патап Максимыч. — Слезы те паче поста и молитвы, и сам Спас пречистыми устами своими рек: «Никто
же больше тоя любви имать, аще
кто душу свою положит за други своя…» Добрая ты у меня, Груня!.. Господь тебя не оставит.
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять
же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на
кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
— Зачем
же нас в неведенье держишь? — сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои друзья, кондовые приятели, а
кого не знаешь — то чада и домочадцы их.
— Како езжать? — отозвался Патап Максимыч. —
Кого сюда леший понесет? Ведь это сам ты видишь, что такое: выехали — еще не брезжилось, а гляди-ка, уж смеркаться зачинает. Где мы, куда заехали, сам леший не разберет… Беда, просто беда… Ах, чтобы всех вас прорвало! — ругался Патап Максимыч. — И понесло
же меня с тобой: тут прежде смерти живот положишь!
Он ведет счет срубленным деревьям, натесанным брусьям, он
же наблюдает, чтобы
кто не отстал от других в работе, не вздумал бы жить чужим топором, тянуть даровщину…
— Леса наши хорошие, — хмурясь и понурив голову, продолжал дядя Онуфрий. — Наши поильцы-кормильцы… Сам Господь вырастил леса на пользу человека, сам Владыко свой сад рассадил… Здесь каждое дерево Божье, зачем
же лесам провалиться?.. И
кем они кляты?.. Это ты нехорошее, черное слово молвил, господин купец… Не погневайся, имени-отчества твоего не знаю, а леса бранить не годится — потому они Божьи.
— Да как
же?.. Поедет который с тобой,
кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели
кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот
же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— В уме ль ты, ваше степенство?.. Как
же возможно из артели работника брать?.. Где это слыхано?.. Да
кто пойдет провожать тебя?.. Никто не пойдет… Эк что вздумал!.. Чудак
же ты, право, господин купец!.. — кричали лесники, перебивая друг дружку.
— А как
же, — отвечал Артемий. — Есть клады, самим Господом положенные, — те даются человеку,
кого Бог благословит… А где, в котором месте, те Божьи клады положены, никому не ведомо.
Кому Господь захочет богатство даровать, тому тайну свою и откроет. А иные клады людьми положены, и к ним приставлена темная сила. Об этих кладах записи есть: там прописано, где клад зарыт, каким видом является и каким зароком положен… Эти клады страшные…
— Как
же не кладет? — возразил Артемий. — Зарывает!.. Господь в землю и золото, серебро, и всяки дорогие камни тайной силой своей зарывает. То и есть Божий клад… Золото ведь из земли
же роют, а
кто его туда положил?.. Вестимо — Бог.
— Не греши праздным словом на Божьих старцев, — уговаривал его паломник. — Потерпи маленько. Иначе нельзя — на то устав… Опять
же народ пуганый — недобрых людей опасаются. Сам знаешь:
кого медведь драл, тот и пенька в лесу боится.
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий
же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами
же на смех стали поднимать,
кто по лесу золотой песок собирает.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Что
же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное.
Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
И рвались
же к нему на службу, а
кто попал, тот за хозяина и за его добро рад бывал и в огонь и в воду.
— Молитесь
же за здравие рабов Божиих Патапия, Ксении, Анастасии и Параскевы, — продолжала мать Манефа. — Девицы, возьмите по бумажке да пишите на память сиротам, за
кого им молиться. Кроме семьи Патапа Максимыча еще благодетели будут.
— Как, матушка, не тужить по таком человеке! — отозвалась Марья Гавриловна. — Жаль. Очень жаль старика. Как
же теперь без него Патап Максимыч? Нашел ли
кого на место его?
— А видишь ли, матушка, — сказал Пантелей, — третьего дня, ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул… только меня ровно
кто в бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча, Дюков тут
же был, только молчал все, и Алексей тут
же. Ну и наслышался я, матушка.
— Да хоша б насчет фальшивых денег, — отвечал Пантелей. — Ты думаешь, напрасно он в остроге-то сидел?.. Как
же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За какими делами?.. Ветлуга знамо какая сторона: там по лесам
кто спасается, а
кто денежку печатает…
Старый обычай, еще Нестором описанный: «Схожахусь на игрища, на плясанья и ту умыкиваху жены собе, с нею
же кто съвещашеся».
В действии
же епископы и прочие священники, в России сущие, смотрительного ради случая и доколе обстоит гонение, могут иметь пребывание во всяком граде и месте, где
кому будет возможность скрыться от мучительских рук, и имеют право безвозбранно в нуждах христианам помогать и их требы священнические исполнять.
—
Кто их знает… Дело хозяйское!.. Мы до того не доходим, — сказал Ефрем, но тотчас
же добавил: — Болтают по деревне, что собралась она в Комаров ехать, уложились, коней запрягать велели, а она, сердечная, хвать о пол, ровно громом ее сразило.
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно — вдруг… Кажется,
кому бы и жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять
же во всяком довольстве жила, чего душа ни захочет, все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
Подвиги
же его духовные и труды телеснии
кто исповесть?..
—
Кто ж принимать-то здесь будет? Не самой
же Масляниковой. Ее дело бабье, ничего в этом разе понимать она не может, — заметила валеная шляпа.
Сопьется старица — бес споил, загуляет с
кем — он
же, проворуется — тот
же бес в ответе…
— Да хоть бы того
же Василья Борисыча. Служит он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все он да он, всегда его да его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у них другого человека ни из старых, ни из молодых… А ты его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!.. Знаешь ли, к
кому церковный-от насильник причитается?..
— А ты, спасёна душа, не отлынивай, держи ответ на то, про что спрашивают. Это ведь ты из Стоглава мне вычитала, знаем и мы тоже маненько книжно-то писанье… Там про купленных людей говорится… Сказывай
же про ря́ду:
кто купил Василья Борисыча, у
кого и какая цена за него была дадена? — продолжал шутить Патап Максимыч.
— Зачем
же пропадать? — весело сказала Марья Гавриловна. — А ты-то на что, голубчик?..
Кто ж мне ближе тебя?.. Для тебя
же ведь его и покупала… Завтра
же на себя переписывай… Ведь я твоя и все, что ни есть у меня, твое… Все твое, голубчик, все… — страстно целуя Алексея, говорила она.
— И про таковых в «Летописце» помянуто, — молвил грамотей и продолжал: — «Аще
же кто пойдет, обаче мыслити начнет семо и овамо, или, пойдя, славити начнет о желании своем, и таковому Господь закрывает невидимый град: покажет его лесом или пустым местом…
— Ложитесь, а вы ложитесь, православные, — нараспев заговорил старик. — Ложитесь, раби Христовы, ото всего своего усердия… Аще
кто усердия много имеет, много и узрит, аще
же несть усердия, тщетен труд, — ничего тот человек не узрит, ничего не услышит…
И в безмолвии пребывайте, православные: чтó бы
кто ни услышал, чтó бы
кто ни увидел — слагай в сердце своем, никому
же повеждь.
— Как
же, матушка, со всеми простился, — ответил Петр Степаныч. — И со сродниками, и с приказчиками, и со всеми другими домашними, которы на ту пору тут прилучились. Всех к себе велел позвать и каждого благословлял, а как
кого зовут, дядюшка подсказывал ему. Чуть не всех он тут впервые увидел… Меня хоть взять — перед Рождеством двадцать седьмой мне пошел, а прадедушку чуть-чуть помню, когда еще он в затвор-от не уходил.
— Да ты не кланяйся, дело соседское, — молвила Манефа. — Опять
же твоя обитель с нашей, сколько ни помню, всегда заодно, всегда мы с тобой в любви да в совете… Как тебе не помочь?.. Только не знаю, послать-то
кого.
— А ты молчи, дело говорю, — сказала она, отстраняя от себя Самоквасова. — Укажу,
кого повенчать, погляжу на твою удаль… И если возьмешь удальством, повенчаешь их, бери меня тогда, хоть на другой
же день бери…
Аще
же между вас есть некие сумнящиеся и яко жидове глаголющие: «От Назарета может ли что добро быти?» — таковые ныне да восчувствуют Божие промышление и да воскликнут с нами едиными усты и единым сердцем: «
Кто Бог велик, яко Бог наш?
— Да
кто ж на рубль полтора наживает? — вспыхнул Смолокуров. — А что, если вы за ловцов заступаетесь, так посмотрел бы я на вас, когда б у самих у вас рыбные промыслы были!.. Опять
же и то сказать, не нами началось, не нами и кончится.
А так как Василий Борисыч в скором времени возвращается в Москву и по всей чаянности станет укорять нас, что не хотели послушать его уговоров и принять того Антония, о чем он всеусердно старался, так ты и в Питере и будучи в Москве предвари и всем благодетелям нашим возвести, что не приняли мы того Антония не ради упорства и желая с ними раздора, но токмо осмотрительного ради случая; общения
же ни с
кем не разрываем и по-прежнему желаем пребывать в согласии и в единении веры.
— Счастье не в воле, а в доле, — тихо и нежно сказала Манефа. — Неволя только крушит, а воля человека губит… Да и на что
же ты ропщешь? Не в темнице живешь, за затворами да запорами?.. Разве нет тебе воли во всем?.. Говори скорей, не томи меня, всю правду скажи. Слюбилась, что ли, с
кем?
— Фленушка!.. Знаю, милая, знаю, сердечный друг, каково трудно в молодые годы сердцем владеть, — с тихой грустью и глубоким вздохом сказала Манефа. — Откройся
же мне, расскажи свои мысли, поведай о думах своих. Вместе обсудим, как лучше сделать, — самой тебе легче будет, увидишь… Поведай
же мне, голубка, тайные думы свои… Дорога ведь ты мне, милая моя, ненаглядная!.. Никого на свете нет к тебе ближе меня.
Кому ж тебе, как не мне, довериться?
— За себя нимало не опасаюсь я, — молвила спокойно Манефа. — Мало ль
кто ко мне наезжает в обитель — всему начальству известно, что у меня всегда большой съезд живет. Имею отвод, по торговому, мол, делу приезжают. Не даром
же плачу гильдию. И бумаги такие есть у меня, доверенности от купцов разных городов… Коснулись бы тебя — ответ у нас готов: приезжал, дескать, из Москвы от Мартыновых по торговле красным товаром. И документы показала бы.
— С
кого как, — отвечал караульщик. — С богатого побольше, с бедного поменьше… Опять
же как венчать, против солнца — цена, пóсолонь — другая, вдвое дороже.