Неточные совпадения
По нашим местам, думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы много; одно то, что «волком» был; все
знают его вдоль и поперек, ни от
кого веры нет
ему на полушку.
— Не беспокойся, матушка Аксинья Захаровна, — отвечал Пантелей. — Все сделано, как следует, — не впервые. Слава те, Господи, пятнадцать лет живу у вашей милости, порядки
знаю. Да и бояться теперь, матушка, нечего.
Кто посмеет тревожить хозяина, коли сам губернатор
знает его?
— Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что
ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты
его, что с горя да тоски деваться не
знает куда и что очень боится
он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь
его ни за
кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать
ему.
— Зачем же нас в неведенье держишь? — сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои друзья, кондовые приятели, а
кого не
знаешь — то чада и домочадцы
их.
— Леса наши хорошие, — хмурясь и понурив голову, продолжал дядя Онуфрий. — Наши поильцы-кормильцы… Сам Господь вырастил леса на пользу человека, сам Владыко свой сад рассадил… Здесь каждое дерево Божье, зачем же лесам провалиться?.. И
кем они кляты?.. Это ты нехорошее, черное слово молвил, господин купец… Не погневайся, имени-отчества твоего не
знаю, а леса бранить не годится — потому
они Божьи.
— Не греши праздным словом на Божьих старцев, — уговаривал
его паломник. — Потерпи маленько. Иначе нельзя — на то устав… Опять же народ пуганый — недобрых людей опасаются. Сам
знаешь:
кого медведь драл, тот и пенька в лесу боится.
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь
знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы
его не
знают, не умеют, как за
него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать,
кто по лесу золотой песок собирает.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное.
Кто знает, много ль у
них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и за то спаси
их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
— С барышом поздравляю! — весело усмехнувшись, молвил Колышкин. — Пять сереньких в карман попало!.. Э-эх, Патап Максимыч!..
Кто таковы знакомцы твои, не ведаю, а что плуты
они, то
знаю верно… И плуты
они не простые, а большие, козырные… Маленький плут двухсот пятидесяти целковых зря не кинет.
— Все,
кто тебя ни заверял, — одна плутовская ватага, — сказал наконец Колышкин, — все одной шайки.
Знаю этих воров — нагляделся на
них в Сибири. Ловки добрых людей облапошивать:
кого по миру пустят, а
кого в поганое свое дело до той меры затянут, что пойдет после в казенных рудниках копать настоящее золото.
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало
знаю, а толкуют, что ежели
он на
кого ощетинится, тому лучше с бела света долой. Не то что нас с тобой, всю обитель вверх дном повернет.
Мать София не выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог
их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по обители:
кто на конный двор,
кто в коровью избу, а
кто и в келарню, дожидаться, когда позовет
их мать игуменья и велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал
он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С
кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об
нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами
знаете.
— Пустомеля!.. Стыда во лбу нет!.. Что говорит!..
Он от
кого узнал? — в тревоге и горячности, быстро взад и вперед ходя по келье, говорила Манефа.
— Все говорят,
кого ни спроси, — отвечал Пантелей. — По здешним местам еще мало Дюкова
знают, а поезжай-ка в город либо в Баки, каждый парнишка на
него пальцем тебе укажет и «каторжным» обзовет.
— Хорошо бы так. Пущай бы подольше
ему погостилось, — молвил Дементий. —
Он к
кому?.. Не
знаешь?.. — спросил конюх, немного помолчав. — Из матерей к которой аль к самой матушке Манефе?
— Губить тебя?.. Не бойся… А
знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев на кровать. —
Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей
его не сокроешь — в могилу пошла… А
кто виноват?..
Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
И на пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у
кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие, какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А
его ни едина душа по всему городу́ не
знает, ровно за тридевять земель от родной стороны
он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
Кто еще
знает его, может, искалечится либо с голоду повадится по чужим клетям ходить да под суд угодит…
Карп Алексеич
узнал от приятеля,
кто на
него челобитчиком был. Только что уехал Доброхотов, злобно закусил
он губу и, не таясь стоявших поблизости людей, громко вымолвил...
— Да хоть бы того же Василья Борисыча. Служит
он всему нашему обществу со многим усердием; где какое дело случится, все
он да
он, всегда
его да
его куда надо посылают. Сама матушка Пульхерия пишет, что нет у
них другого человека ни из старых, ни из молодых… А ты
его сманиваешь… Грех чинить обиду Христовой церкви, Патапушка!..
Знаешь ли, к
кому церковный-от насильник причитается?..
— А ты, спасёна душа, не отлынивай, держи ответ на то, про что спрашивают. Это ведь ты из Стоглава мне вычитала,
знаем и мы тоже маненько книжно-то писанье… Там про купленных людей говорится… Сказывай же про ря́ду:
кто купил Василья Борисыча, у
кого и какая цена за
него была дадена? — продолжал шутить Патап Максимыч.
— Возьми
кого знаешь, хоть всех бери — дело твое, — сказала Манефа. — Да началь
их хорошенько, чтоб не очень ротозейничали. Не то, до меня не доведя, в погреб на лед озорниц сажай… Ну, прощай, Виринеюшка, не держу тебя, ступай к своим делам, управляйся с Богом, помогай тебе Господи!
— Конечно, знающего, — ответил Смолокуров. — Без знающих людей рыбного дела нельзя вести. Главное, верных людей надо;
их «разъездными» в косных по снятым водам рассылают наблюдать за ловцами… У нас, я вам скажу, дело вот как ведется. Снявши воды, ловцам
их сдаем. Искать ловцов не надо, сами нагрянут,
знай выбирай,
кому отдать. Народ бедный, кормиться тоже надо, а к другим промысла́м непривычен. И как много
их сойдется, сдача пойдет наперебой. Один перед другим проценты набавляет.
Посадил
он меня с собой рядышком, сафьянную коробочку из стола вынул и подал мне: «Вот, говорит, тут кольцо обручальное, отдай
его,
кому знаешь; только смотри, помни отцовский завет — чтоб это кольцо не распаялось, то есть чтоб с мужем тебе довеку жить в любви и совете, как мы с покойницей твоей матерью жили».
Было уже за полночь, когда молодые подъехали к освещенному дому Феклиста Митрича. Перед домом стояла небольшая толпа разного люда. Увидав необычное освещенье дома и
зная, что у Феклиста Митрича нет ни именин, ни крестин, ни сговора, тотчас смекнули, что богатая «самокрутка» где-то сыгралась. И долго стояли
они у ворот, хоть глазком бы взглянуть на молодую княгиню, какова из себя, и на князя молодого,
кто он таков.
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я
им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на
него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от
их мятежной власти, // Онегин говорил об
них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал
их волненья // И наконец от
них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Как
он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… //
Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет //
Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно //
Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не
знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».