Неточные совпадения
— Ума не приложу, Максимыч, что ты говоришь. Право, уж я и не знаю, — разводя руками и вставая с дивана,
сказала Аксинья Захаровна. —
Кто ж это Корягу в попы-то поставил?
—
Кто тебе про сговор
сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
— Были из Казани, да не те, на
кого думаешь, —
сказала Фленушка.
— Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, —
сказала Фленушка. — А все-таки
скажу, что память у тебя короткая стала. С чего бы это?.. Аль
кого полюбила?..
—
Кого же?..
Кого?.. — допытывалась Фленушка. —
Скажи,
кого? Право, легче будет… Ну, хоть зовут-то как?
— Да про
кого ты говоришь? Мне невдомек, —
сказал Алексей, а у самого сердце так и забилось. Догадался.
— Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! —
сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя, ни за
кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли, как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
— Эх вы, умные головы, — крикнула она, вслушавшись в мирские речи, — толкуют, что воду толкут, а догадаться не могут.
Кто что ни
скажет, не под тот угол клин забивает… Слушать даже тошно.
— А вот какая это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером
сказать, хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце, и я за него не пойду. В том и есть воля девичья.
Кого полюблю, за того и отдавай, а воли моей не ломай.
— Не греши попусту, Максимыч, —
сказала Аксинья Захаровна. — Немало я сегодня пытала у матушки Манефы: не видала ль Настасья
кого из наезжих, не приглянулся ли
кто. «Нет, говорит, не видывала никого ни Настя, ни Параня». В строгости ведь она держала их. И Фленушка то же говорит.
— Говорил, что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь его ни за
кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой
сказать ему.
— Не токарево это дело, голубушка, —
сказал Патап Максимыч. — Из наших работников вряд ли такой выищется… Рад бы пособить, да не знаю как. Не знаешь ли ты, Алексей? Не сумеет ли
кто из наших пяльцы ей починить?
— Святая душа, что любит вас, добра вам хочет. Вот
кто она такая: мать ваша, —
сказал детям Иван Григорьич.
— Зачем же нас в неведенье держишь? —
сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои друзья, кондовые приятели, а
кого не знаешь — то чада и домочадцы их.
Прочие,
кто были в горнице, молчали, глядя в упор на Снежковых… Пользуясь тем, Никифор Захарыч тихохонько вздумал пробраться за стульями к заветному столику, но Патап Максимыч это заметил. Не ворочая головы, а только скосив глаза,
сказал он...
— Одно слово: будьте спокойны, братец, —
сказала мать Платонида. — Сохраню Матренушку в самом лучшем виде… А
кто же таков злодей-то?.. Мне надо знать, чтобы крепче опаску держать…
Кто таков полюбовник-от у ней?
— Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо не сразу, не вдруг. Коли дело плохо пойдет,
кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот как тебе
скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации, да если увидим, что выгоды нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
—
Кто на его месте… Не могла догадаться? —
сказал Патап Максимыч.
—
Кто в два перста,
кто щепотью,
кто как сызмала обык, так и молится… У нас этого в важность не ставят, —
сказал дядя Онуфрий.
—
Кого хочешь спрошай, всяк тебе
скажет.
— Ах, отче, отче, — покачивая головой,
сказал отцу Михаилу паломник. — Люди говорят — человек ты умный, на свете живешь довольно, а того не разумеешь, что на твоем товаре торговаться тебе не приходится. Ну, не возьму я твоих картинок,
кому сбудешь?.. Не на базар везти!.. Бери да не хнычь… По рублику пристегну беззубому на орехи… Неси скорее.
— Видишь! —
сказал он. — А гогочешь!.. Теперь, барин,
кому над
кем смеяться-то?.. Ась?..
Кто эти другие, не
сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча так и заморозит… «Возможно ль такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? — думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу я вас на свежую воду!..»
— Все,
кто тебя ни заверял, — одна плутовская ватага, —
сказал наконец Колышкин, — все одной шайки. Знаю этих воров — нагляделся на них в Сибири. Ловки добрых людей облапошивать:
кого по миру пустят, а
кого в поганое свое дело до той меры затянут, что пойдет после в казенных рудниках копать настоящее золото.
— Спрячь подальше, соблазну бы не было, —
сказала игуменья. — Не погань — пригодится: исправник приедет али
кто из чиновников — сопрут… Устинья Московка приехала?
— Обещался… Да
кто его знает, может, обманет; у ихнего брата завсегда так — на словах, как на санях, а на деле, как на копыле. Тут сиди себе, сохни да сокрушайся, а он и думать забыл, —
сказала Марьюшка.
Машина мать
сказала Масляникову,
кто они такие и где живут.
Письмо из Москвы пришло, писал Евграф Макарыч, что отец согласен дать ему благословенье, но наперед хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только
сказали Маше про сватовство. Ответила она обычными словами о покорности родительской воле: за
кого, дескать, прикажете, тятенька, за того и пойду, а сама резвей забегала по саду, громче и веселей запела песни свои.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с
кем поговорить, не с
кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится.
Сказала Манефа...
— Прошу вас, матушка, соборне канон за единоумершего по новопреставленном рабе Божием Георгии отпеть, —
сказала Марья Гавриловна. — И в сенаник извольте записать его и трапезу на мой счет заупокойную по душе его поставьте. Все, матушка, как следует исправьте, а потом, хоть завтра, что ли, дам я вам денег на раздачу, чтоб год его поминали. Уж вы потрудитесь, раздайте, как
кому заблагорассудите.
— Да так-то оно так, сударыня, —
сказала, взглянув на Марью Гавриловну и понизив голос, Манефа. — К тому только речь моя, что, живучи столько в обители, ни смирению, ни послушанию она не научилась… А это маленько обидно.
Кому не доведись, всяк осудить меня может: тетка-де родная, а не сумела племянницу научить. Вот про что говорю я, сударыня.
Хоть сам, может, монеты и не ковал, а с монетчиками дружбу водил и работу ихнюю переводил… про это все тебе
скажут —
кого ни спроси…
— А видишь ли, матушка, —
сказал Пантелей, — третьего дня, ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул… только меня ровно
кто в бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча, Дюков тут же был, только молчал все, и Алексей тут же. Ну и наслышался я, матушка.
— Лекарь говорит, —
сказала Марья Гавриловна, — что надо отдалить от матушки всякие заботы, ничем не беспокоить ее… А одной тебе, Фленушка, не под силу день и ночь при ней сидеть… Надо бы еще
кого из молодых девиц… Марьюшку разве?
— С послезавтраго горянщину помаленьку надо в Городец подвозить, —
сказал Патап Максимыч. — По всем приметам, нонешний год Волга рано пройдет. Наледь [Вешняя вода поверх речного льда.] коням по брюхо…
Кого бы послать с обозом-то?
— Самому мне где примечать?.. А по людям говор нехорош ходит, — отвечал Пантелей. —
Кого ни спроси, всяк про Дюкова
скажет, что век свой на воровских делах стоит.
— Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не любит овчин? — добродушно улыбаясь,
сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем… Человек, от
кого ни послышишь, рассудливый, живет по правде… Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
Дрогнул Алексей, пополовел лицом. По-прежнему ровно шепнул ему
кто на ухо: «От сего человека погибель твоя»… Хочет слово
сказать, а язык что брусок.
— Диавола!.. Вот чье дело сотворила ты, окаянная! — грозно
сказала ей Манефа. —
Кто отец сóблазнов?..
Кто сóблазны чинит на пагубу душам христианским?..
Кто?.. Говори —
кто?..
— Как мне замуж идти?.. За
кого?.. — с грустью
сказала Фленушка. — Честью из обители под венец не ходят, «уходом» не пойду… Тебя жаль, матушка, тебя огорчить не хочу — оттого и не уйду… «уходом»…
—
Кому знать? Никто больше не знает, —
сказала Аксинья Захаровна.
—
Кто их знает… Дело хозяйское!.. Мы до того не доходим, —
сказал Ефрем, но тотчас же добавил: — Болтают по деревне, что собралась она в Комаров ехать, уложились, коней запрягать велели, а она, сердечная, хвать о пол, ровно громом ее сразило.
— Губить тебя?.. Не бойся… А знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? —
сказал Патап Максимыч, сев на кровать. — Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь — в могилу пошла… А
кто виноват?..
Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
— По моему рассужденью, матушка, —
сказала на то Марья Гавриловна, — если человек гордится перед слабым да перед бедным — нехорошо, недобрый тот человек… А
кто перед сильным да перед богатым высоко голову несет, добрая слава тому.
Здесь покаместь Бог милует, а надолго ли,
кто может
сказать?..
— А им внушено, что в грамоте про ихние земли поминается, чтоб тем землям за ними быть веки вечные, —
сказала Манефа. — По здешним местам ни у
кого ведь крепостей на землю нет — народ все набеглый. Оттого и дорожат Игнатьевой грамотой…
— Разве что приказчика, —
сказала Манефа. — Только народ-от ноне каков стал!.. Совести нет ни в
ком — как раз оберут.
Править Меркулу — а
кому в той повозке сидеть, после
скажу…
— Потрудились мы с тобой, Фленушка, ради праздника. Заморила я тебя.
Кому Троицын день, а нам с тобой сочельник… Подь-ка, голубка, потрапéзуй да
скажи Устинье, кликнула бы скорее Таифу.
— А матушке Августе Шарпанской, думаю, надо
сказать, — продолжала Фленушка. — Из Оленева матушке Маргарите тоже, я думаю, надо; матушке Фелицате тоже… А еще
кому?