Неточные совпадения
Пяти годов ей не минуло,
как родитель ее, не тем будь помянут, в каких-то воровских делах приличился и по мирскому приговору в солдаты был сдан, а мать, вскоре после того
как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла в овраге за овинами, возвращаясь в нетопленую избу к голодному
ребенку
Детей у Колотухина всего только двое было, сын да дочь — красные
дети,
как в деревнях говорится.
Жениться не мудрость, и дурак сумеет, но
как вдовцу найти жену добрую, хозяйку хорошую, мать чужим
детям?
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они
дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел бы… Все, кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все, кажется, порядки идут,
как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
Растит Груня чужих
детей, растит и своих: два уж у ней ребеночка. И никакой меж
детьми розни не делает, пасынка с падчерицами любит не меньше родных
детей. А хозяйка
какая вышла, просто на удивление.
Молчит Чапурин. Хмурится, кусает нижнюю губу и слегка почесывает затылок. Начинает понимать, что проходимцы его обошли, что он, стыдно сказать, ровно малый
ребенок поверил россказням паломника… Но
как сознаться?.. Друг-приятель — Колышкин, и тому
как сказать, что плуты старого воробья на кривых объехали? Не три тысячи, тридцать бы в печку кинул, только б не сознаться,
как его ровно Филю в лапти обули.
— А писано ли где, матушка, чтоб родители по своим прихотям
детей губили? — воскликнула Марья Гавриловна, становясь перед Манефой. — Сказано ль это в
каких книгах?.. Ах, не поминайте вы мне, не поминайте!.. — продолжала она, опускаясь на стул против игуменьи. — Забыть, матушка, хочется… простить, — не поминайте же…
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит
детей своих? — продолжала,
как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
— Да что ж ты полагаешь? — сгорая любопытством, спрашивала Таифа. — Скажи, Пантелеюшка… Сколько лет меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всякая тайна у меня в груди,
как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама я Патапа Максимыча,
как родного, люблю, а уж дочек его, так и сказать не умею,
как люблю, ровно бы мои
дети были.
Упал в Настиных глазах Алексей!.. Жаль ей парня, но жаль
как беззащитного
ребенка,
как калеку старика… Плох он, думает Настя,
как же за таким замужем жить?.. Только жизнь волочить да маяться до гробовой доски.
— Ишь
какой ты неженка! — ответила Фленушка. — Самого с коломенску версту вытянуло, а он ровно малый
ребенок пужается. Иди ко мне — самовар на столе.
Как малое
дитя, радовалась Фекла Абрамовна, что и кулич-то ее стряпни удался к светлому празднику, и пасха-то вышла сладкая да рассыпчатая, и яйца-то на славу окрасились.
—
Как не тосковать?
Как не тосковать? — вздыхая, подхватила Фекла Абрамовна. — До всякого доведись!.. Что корове теля, что свинье порося, что отцу с матерью рожоно
дитя — все едино… Мать-то, поди,
как убивается.
— Известно с
какой!.. — с важностью ответил дядя Елистрат. — Со стерлядью да со свежей осетриной… Да чтоб стерлядь-то живая была, не снулая — слышишь?.. А для верности подь-ко сюда, земляк, — сказал он, обращаясь к Алексею, — выберем сами стерлядку-то, да пометим ее, чтоб эти собачьи
дети надуть нас не вздумали.
Был еще Алексей малым
ребенком,
как однажды двое пьянчуг мужиков из их деревни вздумали при безденежьи ради выпивки на счет проезжавшей с ярмарки дьяконицы поживиться…
В один летний день нашли подкидыша не в урочном месте — в овраге. Благо, что у игравших в лапту ребятишек мяч туда залетел. Спустившись в овраг, нашли они там маленького захребетника… Пришли десятские из приказа,
ребенка взяли, окрестили, и
как найден был он 26 мая, то и нарекли его Карпом, по имени святого того дня. Во рту раба Божия Карпа соску с жеваной морковью нашли — оттого прозвали его Морковкиным.
Помнил он ребячество, помнил,
как изо дня в день держали его впроголодь, а водили в обносках, что от ветхости с плеч родных
детей сваливались.
Василий Борисыч Бога в свидетели приводил, что сам своими глазами видал,
как в Эносе, на родине митрополита, греки
детей в три погруженья крестят, что там про обливанство слуху нет и весьма им гнушаются,
как богомерзкой латинской прелестью.
— В те поры,
как жила я у матушки Манефы, была я
дитя неразумное, — отвечала Груне Авдотья Марковна. — Одно ребячье было на уме, да и смысл-то ребячий был. А теперь, — со светлой улыбкой она промолвила, — теперь уж вышла я из подростков. Не чужими, своими глазами на свет Божий гляжу…
— Я один,
как перст, а у дяди куча
детей, ему деньги нужнее. Одна голова не бедна, а бедна, так одна. С меня и четверти дедова именья достаточно, пусть другая четверть двоюродным сестрам пойдет. Девушки они хорошие, добрые. Мне одному всего не изжить.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый
детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви,
как милое
дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора,
дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж
как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое
как маков цвет». —
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук еще не знав, // Он был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И
детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела
как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
С своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С
детьми всех возрастов, считая // От тридцати до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (
Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.