Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры
как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших
дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
— Полно грешить-то, Максимыч, — возвысила голос Аксинья Захаровна. — Чтой-то ты? Родных дочерей забижать!.. Клеплешь на девку!..
Какой ей муж?.. Обе ничегохонько про эти
дела не разумеют.
— Пущу я вас ночью, с девками!..
Как же!.. С ума своротила, Настенка! Ваше ль
дело гулять за околицей?
—
Как святят, так и святил. На Николин
день Коряга в попы поставлен. Великим постом, пожалуй, и к нам приедет… «Исправляться» у Коряги станем, в моленной обедню отслужит, — с легкой усмешкой говорил Патап Максимыч.
Удачно проведя
день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло
как по маслу.
Тревога была напрасна. Помолились за утреней
как следует и часы, не расходясь, прочитали. Патап Максимыч много доволен остался пением дочерей и потом чуть не целый
день заставлял их петь тропари Богоявленью.
— А я что говорила тебе, то и теперь скажу, — продолжала Фекла. —
Как бы вот не горе-то наше великое,
как бы не наше разоренье-то, он бы сватов к Параньке заслал. Давно про нее заговаривал. А теперь, знамо
дело, бесприданница, побрезгует…
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых
делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а
как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от
какого ни на есть мужика.
— Доброе
дело, — перебил Алексея Патап Максимыч. — Да ты про себя-то говори.
Как же ты?
— Да
как вашей милости будет угодно, — отвечал Алексей. — Я бы до Михайлова
дня, а коли милость будет, так до Николы…
— Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно
какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка,
как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе, что
день прошел.
Поутру на другой
день вся семья за ведерным самоваром сидела. Толковал Патап Максимыч с хозяйкой о том,
как и чем гостей потчевать.
—
Какой же грех, — сказала мать Манефа, — лишь бы было заповеданное. И у нас порой на мирских людей мясное стряпают, белицам тоже ину пору. Спроси дочерей, садились ли они у меня на обед без курочки аль без говядины во
дни положеные.
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то
дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене и к матери Манефе, — у самой только и на уме,
как бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
— Не приставай к Настасье, Максимыч, — вступилась Аксинья Захаровна. — И без того девке плохо можется. Погляди-ка на нее хорошенько, ишь
какая стала, совсем извелась в эти
дни. Без малого неделя бродит
как очумелая. От еды откинуло, невеселая такая.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда
как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!.. С каждым
днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость, что един только Господь знает,
как они держатся.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась.
Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом
деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское
как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя,
как бы избыть грозящую беду.
— Совсем девка зачала изводиться, — вступилась Манефа. —
Как жили они в обители,
как маков цвет цвела, а в родительском дому и румянец с лица сбежал. Чудное
дело!
На другой
день после того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не в субботу, но
как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему хоть каждый
день баню топи.
— Ишь
какой недогадливый! — засмеясь, отвечала Фленушка. — Сам кашу заварил, нагнал на девку сухоту да еще спрашивает: кто?.. Ровно не его
дело… Бесстыжий ты эдакой!.. На осину бы тебя!..
— Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за
дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя, ни за кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли,
как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
В самый тот же
день,
как у Чапуриных брагу заварили, в деревне Ежове, что стоит на речке Шишинке, в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей на улице и толковали меж собой про столы чапуринские.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало,
как, подростком будучи, токарному
делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка,
дело какое.
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в самом
деле дурь-то на себя накидывает?..
Как бы мне тятя привез жениха, я бы, кажись, за околицу навстречу к нему…
Сказав жене,
какое слово молвила ему Настя, Патап Максимыч строго-настрого наказал ей глядеть за дочерью в оба, чтоб девка в самом
деле, забрав дурь в голову, бед не натворила.
— Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. —
Как не смотреть за молодыми девицами! Только, по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое
дело сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль
какое слово иной раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
— Бодрей да смелей держи себя. Сама не увидишь,
как верх над отцом возьмешь. Про мать нечего говорить, ее
дело хныкать. Слезами ее пронимай.
— Говорил, что в таких
делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха.
Как я ни уверяла, что опричь его ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
—
Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним,
как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— И в самом
деле, — молвила Настя. — Навела ты меня на разум… Ну
как бы я погубила его!
— Ну, Алексеюшка, — молвил Патап Максимыч, — молодец ты, паря. И в глаза и за глаза скажу, такого,
как ты,
днем с огнем поискать. Глядь-ка, мы с тобой целую партию в одно утро обладили. Мастер, брат, неча сказать.
— Не токарево это
дело, голубушка, — сказал Патап Максимыч. — Из наших работников вряд ли такой выищется… Рад бы пособить, да не знаю
как. Не знаешь ли ты, Алексей? Не сумеет ли кто из наших пяльцы ей починить?
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь
дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит.
Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи же. Что до воскресенья откладывать!
Ровно отуманило Алексея,
как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу. Чего во сне не снилось, о чем если иной раз и приходило на ум, так разве
как о
деле несбыточном, вдруг
как с неба свалилось.
Пяти годов ей не минуло,
как родитель ее, не тем будь помянут, в каких-то воровских
делах приличился и по мирскому приговору в солдаты был сдан, а мать, вскоре после того
как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла в овраге за овинами, возвращаясь в нетопленую избу к голодному ребенку
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его
делах концы хоронить, не умела и умереть
как следует.
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно хоть шаром покати, еще заживо родитель растащил по кабакам все добро — и свое и краденое. Мать схоронили Христа ради, по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж дворов: бывало, где
день, где ночь проведет, где обносочки
какие ей Христа ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так и росла девочка.
— Так… Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила,
как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось,
как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное
дело. Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
Впрочем, кроме сиденья в кабаках у Никифора и другие
дела водились: где орлянку мечут, он уж тут
как тут; где гроши на жеребьевую выпивку кусают да из шапки вынимают, Никифор первый; драка случится, озорство ли
какое, безобразие на базаре затеется, первый заводчик непременно Никифор Захарыч.
— Ну, — крикнул Микешка с горьким чувством целовальнику, — так, видно,
делу и быть. Владей, Фаддей, моей Маланьей!.. А чапуруху, свояк, поставь… Расшибем полштофика!.. Выпьем!.. Плачу я… Гуляем, Мавра Исаевна!.. А ну-ка, отрежь печенки… Ишь черт
какой, дома, небойсь, такой не стряпала!.. Эх, погинула вконец моя головушка!.. Пой песню, Маврушка, ставь вина побольше, свояк!
Пропившийся Никифор занялся волчьим промыслом, но
дела свои и тут неудачно повел. Раз его на баране накрыли, вдругорядь на корове. Последний-то раз случилось неподалеку от Осиповки. Каково же было Патапу Максимычу с Аксиньей Захаровной,
как мимо дому их вели братца любезного со звоном да с гиканьем, а молодые парни «волчью песню» во все горло припевали...
— Так-то так, уж я на тебя
как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний
день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— А
как нагонят? — молвила Никитишна. —
Как поймают? От твоего родителя мудрено «уходом» уйти. Подначального народу у него сколь?.. Коли такое
дело и впрямь бы случилось, сколько деревень в погоню он разошлет!.. Со
дна моря вынут…
— Полно, полно, Настенька, — уговаривала ее Никитишна. — Чтой-то
какая ты в самом
деле стала?.. А может, этот Снежков и хороший человек?
Так они ее любили, что ни за
какие блага не покинули б в деревне с домовницей, чтоб потом, живучи в ярмарке,
день и ночь думать и передумывать, не случилось ли чего недоброго с ненаглядной их дочуркой.
— Знаю про то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для того, что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба что мешок: что в него положишь, то и несет». И потому, что ты есть баба, значит, разумом не дошла, то,
как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало ль есть в миру завистников? Впутаются не в свое
дело и все вверх
дном подымут.
— Да что ты в самом
деле, Максимыч, дура, что ли, я повитая? Послушаюсь я злых людей, обижу я Грунюшку? Да никак ты с ума спятил? — заговорила, возвышая голос, Аксинья Захаровна и утирая рукавом выступившие слезы. — Обидчик ты этакой, право, обидчик!..
Какое слово про меня молвил!.. По сердцу ровно ножом полоснул!.. Бога нет в тебе!.. Право, Бога нет!..
Одно гребтит на уме бедного вдовца: хозяйку к дому сыскать не хитрое
дело, было б у чего хозяйствовать; на счастье попадется, пожалуй, и жена добрая, советная, а где, за
какими морями найдешь родну мать чужу детищу?..
— Чего им делается? И сегодня живут по-вчерашнему,
как вечор видел, так и есть, — отвечал Патап Максимыч. — Да слушай же, не с баснями я приехал к тебе, с настоящим
делом.
На другой
день были смотрины, но не такие,
как бывают обыкновенно. Никого из посторонних тут не было, и свахи не было, а жених, увидав невесту, поступил не по старому чину, не по дедовскому обряду.