Неточные совпадения
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в самом деле дурь-то на себя накидывает?.. Как
бы мне тятя привез жениха, я
бы,
кажись, за околицу навстречу к нему…
Уж как,
кажется, ни колотил Никифор жены своей, уж как,
кажется, ни постыла она ему была за то, что сама навязалась на шею и обманом повенчалась с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так
бы и прошиб до смерти…
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел
бы… Все,
кажись, стоит на своем месте, по-прежнему; все,
кажется, порядки идут, как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
— Тятенька, голубчик, как
бы сирот-то устроить? — говорила Груня, ясно глядя в лицо Патапу Максимычу. — Я
бы,
кажись, душу свою за них отдала…
— Жаль мне сироток Ивана Григорьича, — сказала Груня, — я
бы,
кажись, была им матерью, какую он ищет.
Кажется, как к нашим местам
бы да такие воды, каждый
бы нищий тысячником в один год сделался.
Струя золотого песку, пущенная паломником, ошеломила гостей Патапа Максимыча. При Снежковых разговор не клеился. Даниле Тихонычу
показалось странным, что ему отвечают нехотя и невпопад и что сам хозяин был как
бы не по себе.
Да это что, пустяки, а вот что гребтится мне, матушка: Мотря-то сама,
кажись, не прочь
бы за того хахаля замуж идти: боюсь, чтоб он не умчал ее, не повенчался б «уходом»…
Встретил
бы его,
кажется, так
бы на месте и положил…
Да, ваше степенство, «вся премудростию сотворил еси!..»
Кажись, вот хоть
бы эта самая матка — что такое?
Таким раем, таким богоблагодатным жительством
показался ему Красноярский скит, что, не будь жены да дочерей, так хоть век
бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
— Как
бы от недобрых людей не было опаски, лучше
бы лесного житья во всем свете,
кажись, не сыскать…
— Эк его, старого хрена, дернуло! — шептал паломник. — Чем
бы заверять да уговаривать, а он в город советует: «Поезжай, уверься!»
Кажется, все толком писал к нему с Силантьевым сыном — так вот поди ж ты с ним… Совсем с ума выступил!
— Угару нет,
кажись, — заметила мать Виринея, — а ты
бы, матушка София, чайку поскорей собрала. Самоварчик-то у тебя поставлен ли?
— Верченая девка! Егоза!.. — заворчала Манефа, и, обращаясь к матерям, прибавила: — Давно ли,
кажись, из обители, а поглядели
бы вы, какова стала моя племяннинка.
Зато ничего не пожалел
бы, жену, детей рад
бы,
кажется, был продать, если б только можно было ему пароход свой доспеть.
Да если
бы паче чаяния и случилось, чтобы сын его сделал такое дело, гривну
бы какую при расчете утянул, Гаврила Маркелыч ему голову
бы,
кажется, сорвал.
— Девка придется нам ко двору, — молвил он сыну, воротясь домой. — Экой ты плут какой, Евграшка!
Кажись, и не доспел разумом, а какую паву выследил — умному так впору. Как
бы ты по торговой-то части такой же дока был, как на девок, тебя
бы,
кажется, озолотить мало… Засылай сваху, дурак!..
— Пятнадцать лет, матушка, в доме живу, — говорил он, —
кажется, все
бы ихние порядки должон знать, а теперь ума не приложу, что у нас делается…
У нас
бы — чего
бы кажется ближе, — да тятенька не примет, не любит он Фленушку…
— Помнишь, каково нам горько было тогда!..
Кажись, и махонькой был, а кручина с ног нас сбила… Теперь такой же
бы был!.. Ровесник ему, и звали тоже Алешей… Захаровна!.. Не сам ли Бог посылает нам сынка заместо того?.. А?..
— В прежни годы обо всех делах и не столь важных с Рогожского к нам в леса за известие посылали, советовались с нами, а ноне из памяти нас, убогих, выкинули, — укоряла Манефа московского посла. — В четыре-то года можно
бы,
кажись, избрать время хоть одно письмецо написать…
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно — вдруг…
Кажется, кому
бы и жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила, чего душа ни захочет, все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
Перед смертью только очнулась, и уж как же она, голубушка, прощалась со всеми — камень,
кажись, и тот
бы растаял.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею
казалось такою роскошью, таким богатством, что в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить
бы мне тогда с покойницей Настей, повести
бы дело не как у нас с нею сталось, в таких
бы точно хоромах я жил…» Все дивом
казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину в сюртуки, наполовину в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
Недолго у меня жил, а много себя показал, и я
бы,
кажись, во веки веков с ним не расстался.
— Полно, Патапушка, все одного кустика ветки, всех одним дождичком мочит, одним солнышком греет, — сказала Манефа. — Может, и с ними льзя по-доброму да по-хорошему сладиться. Я
бы,
кажись, в одной свитке осталась, со всех
бы икон ризы сняла, только
бы на старом месте дали век свой дожить… Другие матери тоже ничего
бы не пожалели!.. Опять же и благодетели нашлись
бы, они б не оставили…
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне
бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а с вами, матушка, я по всей откровенности — душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем
бы и потужить-то было об этом, с кем
бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа ради, что я разговорами своими,
кажись, вас припечалил.
— Чем
бы, чем
бы,
кажется, вам не житье здесь, сударыня Марья Гавриловна, — прибавила она, вставая с дивана и быстрым взором окидывая комнату.
Долго беседовала Марья Гавриловна, сидя в Каменном Вражке с елфимовской знахаркой. И так было ясно и отрадно на душе у ней; ввек
бы,
кажется, не рассталась она с теткой Егорихой.
— Коли что, так в Улáнгере подождем огненного утишенья. Разве что ко Владимирской в Китеж-от не поспеем. А то
бы,
кажись, ничего.
— Это я так, Флена Васильевна, — сказал Василий Борисыч, отходя немного в сторону за кустики. — Нельзя же — старшие… А ведь
бы,
кажись, отсюда не вышел. Очень уж хорошо.
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же я без тебя исстрадалась!.. — с жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее по голове. — Чуяло мое сердце, что у вас недоброе что-то идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего я не передумала, глядя на дымные небеса… Радость ты моя!..
Кажется, если б что случилось, дня не пережила
бы… Измучилась, исстрадалась я дó смерти.
— Все,
кажись, было к ее удовольствию, — продолжал Самоквасов. — И красота, и молодость, и достатки хорошие. Ей ли
бы не жить?
— Пришли же, не забудь, трудниц-то. Да пораньше
бы приходили… Дресвы на мытье полов у меня,
кажись, мало, с собой
бы захватили. Да окошки еще надо помыть, лестницы… Матушка Аркадия все им укажет… Прощай, мать Таисея. Спаси тебя Христос, Царь Небесный!..
— Мало разве девиц у нас, матушка? — молвила Фленушка. — Поле не клином сошлось… Есть
бы,
кажется, из кого выбрать.
—
Кажется, как
бы не найти, — молвила Фленушка.
И все на него смотрели с почтеньем, все мысленно радовались: «Вот-де и наших царь награждает!» Одна Манефа не взглянула на кафтан с галунами. Но, когда после службы Михайло Васильич с хозяйкой посетил ее келью, слов не нашла игуменья, благодаря столь почетного гостя за нежданное посещенье. На сорочинах звала его ради одной прилики, зная наперед, что голова не приедет… И не приехал
бы, если б не захотелось ему
показаться людя́м в жалованном кафтане.
— Чего ж убиваться-то? — весело молвила ей быстроногая Дуня улангерская. — Пошли-ка меня матушка Юдифа к хорошим людям нá год в канонницы, да я
бы,
кажется, с радости земли под собой не взвидела, запрыгала б, заплясала, а ты, бесстыдница, выть…
Можно
бы,
кажется, было почтить наши святые места хоть
бы самым кратким писанием.
Керженца имя двести годов высоко по всему христианству держалось, — как
бы,
кажись, его позабыть?
— Не знаю, что сказать вам нá это матушка, — отвечал Василий Борисыч. — Вот теперь хоть насчет
бы Москвы — как приеду туда, как
покажусь? Поедом заедят. Жизни не рад станешь. А ведь я человек подначальный.
— Ой ты, бáловник, бáловник! — усмехнулась мать Таисея. — Не любишь старух-то, все
бы тебе молодых! Эй, вправду, пора
бы тебе хорошую женушку взять, ты же,
кажись, мотоват, а мотоват да не женат, себе же в наклад. Женишься, так на жену-то глядючи, улыбнешься, а холостым живучи, на себя только одного глядя, всплачешься.
— И впрямь, Фленушка, — сказала Манефа. — Хоть ничего худого от того случиться не может, а насчет братца, подлинно, что это ему не гораздо
покажется… Жалует он Василья Борисыча, однако ж на это надеяться нечего… Как же
бы нам это уладить?.. День-то пускай
бы он и с вами сидел, ночевать-то куда
бы?.. Разве в Таифину келью али в домик Марьи Гавриловны.
«Ах ты Господи, Господи! — думал московский посол, стоя у окна и глядя на безлюдную улицу пустынного городка. — Вот до чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да и в сторону… Хоть
бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова с Семеном Петровичем… Им
бы только потешиться… А тут вот и вывертывайся, как знаешь… С хозяином посоветуюсь; человек он,
кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше того…»