Неточные совпадения
— Так, Ефрема Сирина, — продолжала мать Виринея. — А
знаете ли вы, срамницы, что это за святой,
знаете ли, что
на святую
память его делать надобно?
Раз по пяти
на каждый час призывала Аксинья Захаровна Пантелея и переспрашивала его про матушкину болезнь. Но Пантелей и сам не
знал хорошенько, чем захворала Манефа, слышал только от матерей, что лежит без
памяти, голова как огонь, а сама то и дело вздрагивает.
Писем не привез,
на речах подал весть, что Патап Максимыч, по желанью Марьи Гавриловны, снарядил было в путь обеих дочерей, но вдруг с Настасьей Патаповной что-то попритчилось, и теперь лежит она без
памяти, не
знают, в живых останется ли.
Фленушку Марья Гавриловна с собой привезла. Как увидела она Настю во гробе, так и ринулась
на пол без
памяти… Хоть и не
знала, отчего приключилась ей смертная болезнь, но чуяла, что
на душе ее грех лежит.
— Жаль, друг, очень жаль, что нет с тобой той тетради… — молвила Манефа. — Которы
на память-то
знаешь, перескажи девицам — запишут они их да выучат… Марьюшка, слышишь, что говорю?
— Кáноны!.. Как не понимать!.. — ответил Алексей. — Мало ли их у нас, кано́нов-то… Сразу-то всех и келейница не всякая вспомнит…
На каждый праздник свой канóн полагается,
на Рождество ли Христово,
на Троицу ли,
на Успенье ли — всякому празднику свой… А то есть еще канóн за единоумершего, канóн за творящих милостыню… Да мало ли их… Все-то канóны разве одна матушка Манефа по нашим местам
знает, и то навряд… куда такую пропасть
на памяти держать!.. По книгам их читают…
Память о женской красоте смутила рогожского посла, оттого и речи
на соборе были нескладны. Посмотреть бы московским столпам
на надежду свою, поглядеть бы
на витию, что всех умел убеждать, всех заставлял с собой соглашаться!.. Кто
знает?.. Не будь в Комарове такого съезда девиц светлооких,
на Керженце, пожалуй, и признали б духовную власть владыки Антония…
— Я, — говорил он, — я-я-я! — все чаще повторял он, делая руками движения пловца. — Я написал предисловие… Книга продается у входа… Она — неграмотна.
Знает на память около тридцати тысяч стихов… Я — Больше, чем в Илиаде. Профессор Жданов… Когда я… Профессор Барсов…
…Посидевши немного, я предложил читать Шиллера. Меня удивляло сходство наших вкусов; он
знал на память гораздо больше, чем я, и знал именно те места, которые мне так нравились; мы сложили книгу и выпытывали, так сказать, друг в друге симпатию.
Поцелуй милого Тони, — меня удивляет, что он в эти лета так много
знает на память. Оболенский вместе со мной им восхищается. Он с дружеским участием крепко жмет тебе руку, любезный друг.
Я читал уже прежде все, написанное Карамзиным,
знал на память и с жаром декламировал «Прощанье Гектора с Андромахой» и «Опытную Соломонову мудрость».
Неточные совпадения
Марья Антоновна. Вы всё эдакое говорите… Я бы вас попросила, чтоб вы мне написали лучше
на память какие-нибудь стишки в альбом. Вы, верно, их
знаете много.
Теперь они были наедине, и Анна не
знала, о чем говорить. Она сидела у окна, глядя
на Долли и перебирая в
памяти все те, казавшиеся неистощимыми, запасы задушевных разговоров, и не находила ничего. Ей казалось в эту минуту, что всё уже было сказано.
— Чепуха какая, — задумчиво бормотал Иноков, сбивая
на ходу шляпой пыль с брюк. — Вам кажется, что вы куда-то не туда бежали, а у меня в глазах — щепочка мелькает, эдакая серая щепочка, точно ею выстрелили, взлетела… совсем как жаворонок… трепещет. Удивительно, право! Тут — люди изувечены, стонут, кричат, а в
память щепочка воткнулась. Эти штучки… вот эдакие щепочки… черт их
знает!
Но, несмотря
на то, что он так ненормально, нездорово растолстел, Самгин, присматриваясь к нему, не мог
узнать в нем того полусонного, медлительного человека, каким Томилин жил в его
памяти.
Скотинин. Да с ним
на роду вот что случилось. Верхом
на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы
знать, есть ли
на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная ему
память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?