Неточные совпадения
— Много ты
знаешь!.. А мы видали виды… Зачем исправник-от в Комаров кажду неделю наезжает… Даром, что
ли?.. В Московкиной обители с белицами-то он от Писанья, что
ли, беседует?.. А Домне головщице за что шелковы платки дарит?.. А купчики московские зачем к Глафириным ездят?.. А?..
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так и будешь
знать, какая слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след
ли вам по ночам хвосты мочить?
Был слух, что Чапурин цены дает хорошие, что дело у него наспех, сам-де не
знает, успеет
ли к сроку заподряженный товар поставить.
Расспросам Насти не было конца — хотелось ей
узнать, какая белица сарафан к праздникам сшила, дошила ль Марья головщица канвовую подушку, отослала ль ту подушку матушка Манефа в Казань, получили
ли девицы новые бисера́ из Москвы, выучилась
ли Устинья Московка шелковы пояски с молитвами из золота ткать.
— Что молод, про то спорить не стану, не видала, — молвила Настя. — А разумен
ли, не
знаю.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не
знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не
знает, разумна я али дура какая-нибудь.
Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно
ли мне от такого мужа счастья ждать?
— Да не может
ли кто из токарей починить? — просила Фленушка. — Не оставьте, Патап Максимыч, не введите в ответ. Матушка Манефа и не
знаю что со мною поделает.
У Насти от сердца отлегло. Сперва думала она, не
узнала ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно в скитах, ходят толки, что иные старушки по каким-то приметам
узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя в лицо крестнице, настойчиво спрашивала, что с ней поделалось, пришло Насте на ум, не умеет
ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав, что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
— Не пьет теперь, — сказал Патап Максимыч. — Не дают, а пропивать-то нечего…
Знаешь что, Аксинья, он тебе все же брат, не одеть
ли его как следует да не позвать
ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по плечу. Синяки-то на роже прошли, человеком смотрит. Как думаешь?
Засылал стороной Яким Прохорыч к Чапурину,
узнавал через людей, какие мысли насчет дочери держит он, даст
ли ей благословенье за него замуж пойти.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять
ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей…
Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— Да отвяжись ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, — ну, пущай его в подклете обедает!.. Ты этого парня понять не можешь. Другого такого не сыщешь… Можешь
ли ты
знать, какие я насчет его мысли имею?
— Какое веселье! Разве не
знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж, что
ли!.. Один бы конец.
— Это кровь в тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. —
Знаю по себе. Иной раз до того доходит, так бы вот взяла да руки на себя и наложила… Приедет, что
ли, Семен-от Петрович?
— Слава Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только не
знает, как к сроку поспеть. Много
ли времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не
знает, управится
ли… К тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
— Взял человечка, да не
знаю, выйдет
ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним
ли, по торговым
ли, кажись, он у нас не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках, вдруг как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
— Не
знаю, Пантелеюшка, — сомнительно покачав головою, отвечала Таифа. — Сказать ей скажу, да вряд
ли послушает матушку Патап Максимыч. Ведь он как заберет что в голову, указчики ступай прочь да мимо… А сказать матушке скажу… Как не сказать!..
Возьмет
ли ее казанский жених Самоквасов, еще Бог
знает, а до венца куда ей будет голову приклонить?..
— Много
ли знаешь ты своего тятеньку!.. — тяжело вздохнув, молвила ей Аксинья Захаровна. — Тридцать годов с ним живу, получше тебя
знаю норов его… Ты же его намедни расстроила, молвивши, что хочешь в скиты идти… Да коль я отпущу тебя, так он и не
знай чего со мной натворит. Нет, и не думай про езду в Комаров… Что делать?.. И рада бы пустить, да не смею…
—
Знаю, — перебила Настя. — Все
знаю, что у парня на уме: и хочется, и колется, и болит, и матушка не велит… Так, что
ли? Нечего глазами-то хлопать, — правду сказала.
— Пес их
знает, прости Господи, где они поганое дело свое стряпают, на Ветлуге, что
ли, — молвил Пантелей.
— То-то и есть… А давеча говоришь: в Красну рамень… Сам
знаю, что они на Ветлуге, а по какому делу?.. По золотому?.. Так, что
ли?.. — порывисто спрашивал Пантелей.
— Дай Бог здоровья Якиму, как бишь его — Прохорыч, что
ли, — набожно перекрестясь, сказала Аксинья Захаровна. — Как ему от всякого зла обороны не
знать!.. Все страны произошел, всяких делов нагляделся, всего натерпелся.
— Коли на то пошло, я тебе, друг, и побольше скажу, — продолжала Манефа. — Достоверно я
знаю, что Коряга на мзде поставлен. А по правилам, такой поп и епископ, что ставил его, извержению подлежат, от общения да отречутся. Так
ли, Василий Борисыч?
— А ты сбегай-ка к матушке,
узнай, не встала
ли она, — сказала Марья Гавриловна.
Писем не привез, на речах подал весть, что Патап Максимыч, по желанью Марьи Гавриловны, снарядил было в путь обеих дочерей, но вдруг с Настасьей Патаповной что-то попритчилось, и теперь лежит она без памяти, не
знают, в живых останется
ли.
— Ну, так видишь
ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, — сказал Патап Максимыч. — Человек добрый, хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не
знает — молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь, что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов…
— Ах, матушка, забыла я сказать вам, — спохватилась Марья Гавриловна, — Патап-то Максимыч сказывал, что тот епископ чуть
ли в острог не попал… Красноярский скит
знаете?
— Пустяков не плети, Виринеюшка, — перебила ее Манефа. —
Знать бы тебе горшки да плошки, а пустяков не городить. Какие там Илья пророк с Енохом объявились?.. Чего им в Гуслицах делать?.. Фальшивы деньги, что
ли?
— Право, не
знаю, матушка, что и сказать вам на́ это, — ответил Василий Борисыч. — Больно бы пора уж мне в Москву-то. Там тоже на Петров день собрание думали делать… Поди, чать, заждались меня. Шутка
ли! Больше десяти недель, как и́з дому выехал.
Велено переписать все обители Оленевского скита и
узнать, давно
ли стоят они, не построены
ли после воспрещенья заводить новые скиты, и те, что окажутся недозволенными, уничтожить…
Извещала брата о грозящих скитам напастях и о том, что на всякий случай она в городе место под келью покупает… умоляла брата поскорее съездить в «губернию» и там хорошенько да повернее
узнать, не пришли
ли насчет скитов из Петербурга указы и не ждут
ли оттуда больших чиновников по скитским делам.
— Вольно тебе, матушка, думать, что до сих пор я только одними пустяками занимаюсь, — сдержанно и степенно заговорила Фленушка. — Ведь мне уж двадцать пятый в доходе. Из молодых вышла, мало
ли, много — своего ума накопила… А кому твои дела больше меня известны?.. Таифа и та меньше
знает… Иное дело сама от Таифы таишь, а мне сказываешь… А бывало ль, чтоб я проговорилась когда, чтоб из-за моего болтанья неприятность какая вышла тебе?
И на пристани, и в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет
ли речь про какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про места, да не такие, какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не
знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
— Да вечор Сергей Андреич к себе наказывал побывать… Колышкин Сергей Андреич, — отвечал Алексей. — Домом-то не опознался
ли я, ваше благородие? — прибавил он, униженно кланяясь. — А постучался, вот те Христос, безо всякого умыслу, единственно по своей крестьянской простоте… Люди мы, значит, небывалые, городских порядков не
знаем…
— Кáноны!.. Как не понимать!.. — ответил Алексей. — Мало
ли их у нас, кано́нов-то… Сразу-то всех и келейница не всякая вспомнит… На каждый праздник свой канóн полагается, на Рождество
ли Христово, на Троицу
ли, на Успенье
ли — всякому празднику свой… А то есть еще канóн за единоумершего, канóн за творящих милостыню… Да мало
ли их… Все-то канóны разве одна матушка Манефа по нашим местам
знает, и то навряд… куда такую пропасть на памяти держать!.. По книгам их читают…
— Уж этого я доложить не могу, — ответил румяный торговец. — Поминал в ту пору Антип Гаврилыч Молявину: сестра-де хотела приказчика выслать, а другое дело: не
знаю, как они распорядятся. Да ведь и то надо сказать — принять пароход по описи не больно хитрое дело. Опять же Молявины с Залетовыми никак сродни приходятся — свояки, что
ли…
— То лоцманово дело, батюшка, — сказал Алексей. — Ему
знать мели-перекаты, мое дело за порядком смотреть да все оберегать, кладь
ли, людей
ли… Опять же хозяйские деньги на руки, за нагрузкой смотреть, за выгрузкой.
— Никаких нет, ваше степенство, да никогда и не бывало, — ответил Алексей. — А насчет того, чтобы к суду, тоже ничего не
знаю… Не проведал
ли разве Карп Алексеич, что я тогда по вашему приказу на Ветлугу ездил?.. А как теперича тут дело завязалось, так не на этот
ли он счет намекает…
— Справедливы ваши речи, Михайло Васильич, — сказал Алексей. — Сам теперь
знаю про то… Много
ли, кажется, поездил — только в город, да еще тогда по вашему приказу к отцу Михаилу, а и тут, можно сказать, что глаза раскрыл.
Тут, надо думать, котора-нибудь из келейных с озорства
ли, со злобы
ли, аль на смех, шут ее
знает, возьми да на девицу одну деревенскую, на сонную-то, иночество и возложи — манатейку, значит, на шею-то ей.
Приходит наутре другого дня Парфений, говорит игумну: «Ну вот, отче святый, теперь у тебя в кельях-то и чистенько, а в боковуше как есть свиной хлев, не благословишь
ли и там подмыть?» — «Как
знаешь», — ответил игумен, а сам за лестовку да за умную молитву [Умная молитва — мысленная, без слов.].
— И про то пытал я у губернатора, — продолжал Патап Максимыч, — нельзя
ли вам как-нибудь с теми чиновниками повидеться, чтобы,
знаешь, видели не видали, слышали не слыхали… И думать, говорит, про то нечего, не такие люди.
— Над старыми книгами век свой корпят, — продолжала та, — а не
знают, ни что творят, ни что говорят… Верь мне, красавица, нет на сырой земле ни единой былиночки, котора бы на пользу человекам не была создана. Во всякой травке, во всяком цветочке великая милость Господня положена… Исполнена земля дивности его, а любви к человекам у него, света, меры нет… Мы ль не грешим, мы
ли злобой да кривдой не живем?.. А он, милосердный, все терпит, все любовью своей покрывает…
— Еще б не бояться!.. В скиту живешь, — улыбнулась Егориха. — Поди, там про меня и не
знай чего в уши тебе ни напели. С бесами-де водится, с демонами… Так, что
ли?
— Ни на что еще я не решилась, матушка, сама еще не
знаю, что и как будет… Известно дело, хозяйский глаз тут надобится. Рано
ли, поздно
ли, а придется к пристани поближе на житье переехать. Ну, да это еще не скоро. Не сразу устроишься. Домик надо в городе купить, а прежде всего сыскать хорошего приказчика, — говорила Марья Гавриловна.
Скажет
ли кто тебе, что чарами или тайными вещими словами может
узнать судьбу человека, — не верь…
Скажет
ли, что по звездам
узнает ее, аль по руке, али по сну, аль по иному чему, — не верь…
— А захочет молодец судьбу свою
узнать, пожелает он увидеть во сне свою суженую — подложить ему под подушку липкий цветочек этой травы. Всю судьбу
узнает во снях, увидит и суженую… Не сорвать
ли про тебя, Василий Борисыч?.. Так уж и быть, даром что бесовский цвет, ради тебя согрешу, сорву.
— Заблудился
ли он, такое
ли уж ему от Господа было попущение, только сам он не
знает, какими судьбами попал в тот невидимый град.