Неточные совпадения
Любовно принял мир слово Трифоново. Урядили, положили старики,
если объявится лиходей, что у Лохматого токарню спалил, потачки ему, вору, не давать: из лет не вышел — в рекруты, вышел из лет — в Сибирь на поселенье.
Так старики порешили.
Не знаю, как в Хвостикове у ложкарей, Саввушка, а у Чапурина в Осиповке
такое заведенье, что,
если который работник, окроме положенной работы, лишков наработает, за те лишки особая плата ему сверх ряженой.
— Коряга! Михайло Коряга! Попом! Да что ж это
такое! — в раздумье говорила Манефа, покачивая головой и не слушая речей Евпраксии. — А впрочем, и сам-от Софроний
такой же стяжатель — благодатью духа святого торгует…
Если иного епископа, благочестивого и Бога боящегося, не поставят — Софрония я не приму… Ни за что не приму!..
—
Так помни же мое слово и всем игуменьям повести, — кипя гневом, сказал Патап Максимыч, —
если Настасья уходом уйдет в какой-нибудь скит, — и твоей обители и всем вашим скитам конец… Слово мое крепко… А ты, Настасья, — прибавил он, понизив голос, — дурь из головы выкинь… Слышишь?.. Ишь какая невеста Христова проявилась!.. Чтоб я не слыхал
таких речей…
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу. Чего во сне не снилось, о чем
если иной раз и приходило на ум,
так разве как о деле несбыточном, вдруг как с неба свалилось.
— Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я тебе сказывала, — шепотом ответила Настя. — Высижу вечер, и завтра все праздники высижу; а веселой быть не смогу… Не до веселья мне, крестнинька!.. Вот еще знай: тятенька обещал целый год не поминать мне про этого.
Если слово забудет да при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет,
таких чудес натворю, что, кроме сраму, ничего не будет.
— Неможется,
так лежи. Умри, коли хочется, а сраму делать не смей… Вишь, что вздумала! Да я тебя в моленной на три замка запру, шаг из дому не дам шагнуть… Неможется!.. Я тебе
такую немоготу задам, что ввек не забудешь… Шиш на место!.. А вы, мокрохвостницы, что стали?.. Тащите назад, да
если опять вздумаете,
так у меня смотрите: таковских засыплю, что до новых веников не забудете.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я
так думаю, что
если Михайло Данилыч станет по другим местам искать,
так много девиц не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что
такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к вашим городским порядкам.
Опять же было у нас с вами говорено
так:
если делу тому сделаться,
так разве на ту зиму.
Да у меня, брат, и половины
таких денег в ларце-то не найдется, да
если и кума, и Михайлу Васильича взять,
так и всем нам пятидесяти тысяч наличными не набрать.
Но строка совсем другое насекомое, она водится в лесах и залетает в соседние поля только в
таком случае,
если там пасется скот.
— Где дорыться!.. Есаулы-то с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово знать, вещбу
такую… Кто вещбу знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том месте важный клад положон.
Если достался, внукам бы, правнукам не прожить… Двенадцать бочек золотой казны на серебряных цепях да пушка золотая.
— Надежный человек, — молвил Патап Максимыч. — А говорю это тебе, отче, к тому, что
если, Бог даст, уверюсь в нашем деле,
так я этого самого Алексея к тебе с известьем пришлю. Он про это дело знает, перед ним не таись. А как будет он у тебя в монастыре, покажи ты ему все свое хозяйство, поучи парня-то… И ему пригодится, и мне на пользу будет.
Да
если бы паче чаяния и случилось, чтобы сын его сделал
такое дело, гривну бы какую при расчете утянул, Гаврила Маркелыч ему голову бы, кажется, сорвал.
Не вздумай сам Гаврила Маркелыч послать жену с дочерью на смотрины, была бы в доме немалая свара, когда бы узнал он о случившемся. Но теперь дело обошлось тихо. Ворчал Гаврила Маркелыч вплоть до вечера, зачем становились на
такое место, зачем не отошли вовремя, однако все обошлось благополучно — смяк старик. Сказали ему про Масляникова, что,
если б не он, совсем бы задавили Машу в народе. Поморщился Гаврила Маркелыч, но шуметь не стал.
— Чего краснеть-то? — молвил отец. — Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да
если б
такое дело случилось, я бы тебя со всяким моим удовольствием Масляникову отдал: одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию дело не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
Ведь
если бы Господь
такую благодать послал, не то что тебя, нас бы тогда рукой не достать!..
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды, что недоступный, мрачный родитель его был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень хорошая, и
если б на то была родительская воля,
так мне бы лучше
такой жены не надо».
А
если насчет пищи или одежды беспокоитесь,
так вы и не в числе обительских будете: у нас свой устав, у вас будет свой, и скоромное кушайте на здоровье и цветное носите.
— Нельзя, сударыня, — молвила Манефа. — Как же бы я с именин без гостинцев приехала?
Так не водится. Да и Патап Максимыч что бы за человек был,
если б вас не уважил? И то кручинится — не оскорбились ли.
— А
если от епископа, — заметила Таифа, —
так, может, толкуют они, как ему в наши места прибыть. Дело опасное, надо тайну держать.
— Да так-то оно
так, — мялся Пантелей, — все же опасно мне… Разве вот что… Матушке Манефе сам я этого сказать не посмею, а
так полагаю, что
если б она хорошенько поговорила Патапу Максимычу, остерегла бы его да поначалила, может статься, он и послушался бы.
— Дело-то
такое, что,
если матушка ему как следует выскажет, он, пожалуй, и послушается, — сказал Пантелей. — Дело-то ведь какое!.. К палачу в лапы можно угодить, матушка, в Сибирь пойти на каторгу!..
— Да
так и случилось, — молвила Фленушка. — Ты всегда, Марьюшка, должна понимать, что,
если чего захочет Флена Васильевна, — быть по тому. Слушай — да говори правду, не ломайся… Есть ли вести из Саратова?
Видеться с ним редко удается, наверх ходу ему нет, а
если когда и придет,
так Аксинья Захаровна за ним по пятам…
А
если не нароет он на Ветлуге дорогой казны?.. Пропадай тогда жизнь бедовая, доля горькая!.. А
если помимо Ветлуги выпадут ему несметные деньги, во всем обилье, житье-бытье богатое?.. И
если за
такую счастливую долю надо будет покинуть Настасью Патаповну… забыть ее, другую полюбить?..
— Да, Алексеюшка, вот ноне великие дни. В эти дни праздное слово как молвить?.. — продолжал Патап Максимыч. — По душе скажу: не наградил меня Бог сыном, а
если б даровал
такого, как ты, денно-нощно благодарил бы я Создателя.
— Да, и
так может случиться, — сказала она. — Вам бы, сударыня, к нашему же городку в купечество записаться…
Если б что и случилось, — вместе бы век дожили… Схоронили бы вы меня, старуху…
— Ты, голубчик Алексей Трифоныч, Андрея Иваныча не опасайся, — внушительно сказал Колышкин. — Не к допросу тебя приводит. Сору из избы он не вынесет. Это он
так, из одного любопытства. Охотник, видишь ты, до всего этакого: любит расспрашивать, как у нас на Руси народ живет…
Если он и в книжку с твоих слов записывать станет, не сумневайся… Это он для себя только, из одного, значит, любопытства… Сказывай ему, что знаешь, будь с Андрей Иванычем душа нараспашку, сердце на ладонке…
— Не то чтобы по какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу
так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи себе место лучше… А я, говорит, тебя ни в чем не оставлю.
Если, говорит, торговлю какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
— Знаю, — молвил Сергей Андреич. —
Так мы вот как сделаем, Алексей Трифоныч: воротится нарочный и по письму Патапа Максимыча взять тебя будет можно, спосылаю я за тобой. А
если что не
так, пришлю сказать, что места у меня нет. Понял?
— В сказках не сказывают и в песнях не поют, — молвил Василий Борисыч, — а на деле оно
так. Посмотрели б вы на крестьянина в хлебных безлесных губерниях… Он домосед, знает только курные свои избенки. И
если б его на ковре-самолете сюда, в ваши леса перенесть да поставить не у вас, Патап Максимыч, в дому́, а у любого рядового крестьянина, он бы подумал, что к царю во дворец попал.
— Не всегда и не везде
так бывает, — сказал Василий Борисыч. —
Если ж в тех хлебородных местах три, четыре года сряду большие урожаи случатся, тогда уж совсем народу беда.
—
Если общий жребий Господнею волей свершится, рядом бы с нами в уездном городке построились, — сказала Манефа. — И тогда бы у нас было все по-прежнему, никакой бы перемены не сталось. Намедни и сами вы, сударыня,
так говорили, а теперь вот уж возле пристани поселиться возжелали, в губернском городе.
Если ж она полюбит в ту пору
такого человека, что хоть на два либо на три года моложе ее, тогда любовь для нее не радость сердечная, вместо любви жгучий пламень по телу разливается…
Скоро этого дела сделать никак невозможно, а
если три недели еще пропустить,
так этих проклятых неустоек да простоев столько накопится, что, пожалуй, и пароход-от не будет стоить того…
А уж
если без неустойки нельзя,
так писал бы по крайности небольшую…
Заметив досаду Алексея, Марья Гавриловна тотча́с же стала его уверять, что для нее он во всяком наряде хорош и,
если ему нравится
так ходить, воле его перечить не станет она.
Если б Фленушка с Марьюшкой и ничего не подсмотрели в лесу, они, как опытные девицы, сразу бы, взглянув на Парашу, догадались, отчего
такая перемена с ней сталась.
— Это я к слову только сказал, — немного смутившись, ответил Василий Борисыч. — То хочу доложить, что,
если по здешним скитам признают архиепископа, все христиане следом за вами пойдут… Всегда
так бывало. В высоких делах как серому люду иметь рассужденье?.. Куда его поведешь, туда он и пойдет.
— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да
если прадедушке твоему о ту пору хоть двадцать лет от роду было,
так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам мало
таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
И говорили они, что почли бы за великое Божие благословение,
если б из Шáрпана на гонительное время к ним Казанску владычицу прислали, пуще бы зеницы стали беречь ее и жизни скорее лишились, чем на
такое многоценное сокровище еретическому глазу на един миг дали взглянуть.
Василий Федулыч Громов
так и сказал: «
Если б, говорит, таковых, как я, пятьдесят тысяч человек все свои имения отдали, чтоб тому делу препятствовать, и то бы, говорит, ничего не поделали».
— Благодать не ошибается, Василий Борисыч, — сказала на то Полихрония. — А
если тут ошибка была,
так не было ли ошибки и за шесть дней до того, когда поставляли Антония?
Если келейные матери в пору процветанья скитов, посредством
таких «благодетелей», как Злобины, Сапожниковы, Зотовы, а после них Громовы и Дрябины, могли из самых высших мест узнавать обо всех делах, до них касающихся, немудрено, что у них были проложены торные пути к столам губернских мест, где производились дела о раскольниках.
— Да кто ж на рубль полтора наживает? — вспыхнул Смолокуров. — А что,
если вы за ловцов заступаетесь,
так посмотрел бы я на вас, когда б у самих у вас рыбные промыслы были!.. Опять же и то сказать, не нами началось, не нами и кончится.
— Так-то будет вернее, да и мне спокойней, — молвила Манефа, подписав письмо. — Помру, все тебе достанется,
если на мое имя купчие совершим…
— А ты думаешь,
так бы и послушались,
если б я стала возносить вашего Антония?..
Ведь
если что не
так в вашем архиерействе окажется — навеки души-то погубим,
если, хорошенько не испытавши, примем, по приказу москвичей, епископа.
В часовне всю службу издали на нее зарился и после того не раз взглядывал на красавицу. Думал даже: «Не Фленушке чета, сортом повыше!» Но не заговори про Дуню мать Таисея,
так бы это мимо мыслей его и пролетело, но теперь вздумалось ему хорошенько рассмотреть посуленную игуменьей невесту, а
если выпадет случай,
так попытать у ней ума-разума да приглядеться, какова повадка у красавицы.