Неточные совпадения
И то льстило Патапу Максимычу,
что после родителя был он попечителем городецкой часовни, да не таким,
что только по книгам значатся,
для видимости полиции, а «истовым», коренным.
— Свежего купим. Гости хорошие, надо, чтоб все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости,
что не токмо цветочного чаю, детища родного
для них не пожалею. Любую девку отдам! Вот оно как!
Как племянницы, говорит матушка, жили да Дуня Смолокурова, так я баловала их
для того,
что девицы они мирские, черной ризы им не надеть, а вы, говорит, должны о Боге думать, чтобы сподобиться честное иночество принять…
— Только-то? — сказала Фленушка и залилась громким хохотом. — Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу
для гостей не доварят, я тебя сведу с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи,
что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
Сказал я намедни Настасье,
что жених у меня
для нее припасен.
Что в Заволжье конокрадство, дотоле неслыханное, началось с учреждения этой должности, вовсе
для того края ненужной (в сороковых годах), это положительный факт.].
Для них шляпу на особую стать за Волгой валяли, ни дать ни взять, как те низенькие, мягкие летние шляпы,
что теперь у горожан в моду вошли.
Сторожа
для порядка гнали Груню прочь от больничных ворот и сказали,
что ни тятьки, ни мамки у ней больше нет,
что досветла обоих на кладбище стащили.
— Знаю про то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю
для того,
что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба
что мешок:
что в него положишь, то и несет». И потому,
что ты есть баба, значит, разумом не дошла, то, как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало ль есть в миру завистников? Впутаются не в свое дело и все вверх дном подымут.
— Не слыхал?.. — с лукавой усмешкой спросил паломник. — А из
чего это у тебя сделано? — спросил он Патапа Максимыча, взявши его за руку, на которой
для праздника надеты были два дорогих перстня.
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не то
что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме того, то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места
для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
В переднем углу, возле нар, стол
для обеда, возле него переметная скамья [Переметная скамья — не прикрепленная к стене, та,
что сбоку приставляется к столу во время обеда.] и несколько стульев, то есть деревянных обрубков.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль из него золото сделать… Если выйдет из него заправское золото — ничего не пожалею,
что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись, не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу не приступлю, потому
что оно покаместь
для меня потемки… Да!
— По мне, пожалуй,
для че не съездить, — сказал Патап Максимыч. — Да
что это за отец Михаил?
Узнав из письма, присланного паломником из Лукерьина,
что Патапа Максимыча хоть обедом не корми, только выпарь хорошенько, отец Михаил тотчас послал в баню троих трудников с скобелями и рубанками и велел им как можно чище и глаже выстрогать всю баню — и полки, и лавки, и пол, и стены, чтобы вся была как новая. Чуть не с полночи жарили баню, варили щелоки, кипятили квас с мятой
для распариванья веников и поддаванья на каменку.
— Клеится! — передразнил игумна Стуколов. — Клеится! Шайтан,
что ли, тебе в уши-то дунул уговаривать его в город ехать?
Для того разве я привозил его? Ах ты, безумный, безумный, шитая твоя рожа, вязаный нос!
Остатки вольницы,
что во времена самозванцев и лихолетья разбоем да грабежом исходили вдоль и поперек чуть не всю Русскую землю, находили здесь места безопасные, укрывавшие удальцов от припасенных
для них кнутов и виселиц.
—
Что ж? Рада помочь, коли смогу…
Для Настеньки на все я готова, — ответила Марьюшка.
Когда мы виделись с вами, матушка, последний раз у Макарья в прошедшую ярмарку в лавке нашей на Стрелке, сказывал я вашей чести, чтобы вы хорошенько Богу молились, даровал бы Господь мне благое поспешение по рыбной части, так как я впервые еще тогда в рыбную коммерцию попал и оченно боялся, чтобы мне в карман не наклали, потому
что доселе все больше по подрядной части маялся, а рыба
для нас было дело закрытое.
А Игнатьевым в обитель отнюдь не давайте
для того,
что они за Егорку Трифонова Бога молят, он еще у Макарья при моих глазах деньги им давал и судаками.
— Антипушка, пора тебе закон свершить, а невесту тебе я сыскал. Матвея Петровича Солодова дочку Аннушку видал?.. Хозяйка по тебе: смирная, работящая, из себя казиста — видная такая, кость широкая, собой девка здоровенная, надолго тебе ее хватит, небось не овдовеешь… Говорю тебе, по всем статьям останешься доволен… Завтра сватов надо засылать,
для того
что мясоеду остается немного… Скорым делом вас окрутим; благо поп с Иргиза наехал.
— Ишь их, чертей,
что там насело!.. Взять трех хожалых да казаков.
Для усиления четырех подчасков — через полчаса чтоб не было народу на поле. У меня не зевать!
— Я-то тут при
чем? — возразила Марья Гавриловна. —
Для дочерей не сделает,
для сестры больной не сделает, а
для меня-то с какой же стати?
— А я так полагаю,
что для вас одних он только это и сделает, — сказала Фленушка. — Только вы пропишите,
что вам самим желательно Настю с Парашей повидать, и попросите, чтоб он к вам отпустил их, а насчет того,
что за матушкой станут приглядывать, не поминайте.
— Понять не могу, Фленушка, с
чего ты взяла, чтобы Патап Максимыч
для меня это сделал.
Что я ему? — говорила Марья Гавриловна.
— Садись. Нечего кланяться-то, — молвил хозяин. — Вижу, парень ты смирный, умный, руки золотые.
Для того самого доверие и показываю… Понимай ты это и чувствуй, потому
что я как есть по любви… Это ты должон чувствовать… Должон ли?.. А?..
— С твое не знаю,
что ль?.. Рылом не вышла учить меня, — вспыхнул Патап Максимыч. — Ступай!..
Для праздника браниться не хочу!..
Что стала?.. Подь, говорю, — спокойся!..
В самое то время наши московские соборне уложили особого
для Российской державы епископа получить, потому
что в Австрии смуты да войны настали.
Патап Максимыч бросился из горницы. Оказалось,
что и самовар на столе и плита разведена. В ожиданьи лекаря Никитишна заранее все приготовила, и ветошек нарезала, и салфетки
для нагреванья припасла, и лед, и горчишники; плита уж двое суток не гасла, самовар со стола не сходил.
Только
что обмыли покойницу, взяла Никитишна у Аксиньи Захаровны ключи от сундуков и вынула,
что нужно было
для погребенья. Дала девицам кусок тонкого батиста на шитье савана, а первые три стежка заставила сделать самое Аксинью Захаровну. Под венец ли девицу сряжать, во гроб ли класть ее — всякое шитье мать должна зачинать — так повелось на Руси…
— А как меня в Москву вышлют да выезд оттоль запретят?.. Тогда
что?.. Жить в Москве
для меня смерти горчей — сами знаете, — говорила взволнованная Марья Гавриловна.
В лесах на севере в тот день первый оратай русской земли вспоминался, любимый сын Матери-Сырой Земли, богатырь, крестьянством излюбленный, Микула Селянинович, с его сошкой дорогá чёрна дерева, с его гужиками шелкóвыми, с омешиком [Омéжь — сошник, лемех — часть сохи. Присóшек то же,
что полица — железная лопаточка у сохи, служащая
для отвалу земли.] серебряным, с присóшками красна золота.
Выглянула Фекла в окно, всплеснула руками. Бросив столешник,
что держала в руках, накрывая стол
для ужина, кинулась вон из избы с радостным криком...
У баб спросил Алексей про постоялый двор — а те хватают его за кафтан и норовят всучить ему студни с хреном, либо вареных рубцов, либо отслужившие срок солдатские штаны и затасканную кацавейку; другие,
что помоложе, улыбаются масленой улыбкой и, подмигивая, зовут в харчевню
для праздника повеселиться.
— Ты, голубчик Алексей Трифоныч, Андрея Иваныча не опасайся, — внушительно сказал Колышкин. — Не к допросу тебя приводит. Сору из избы он не вынесет. Это он так, из одного любопытства. Охотник, видишь ты, до всего этакого: любит расспрашивать, как у нас на Руси народ живет… Если он и в книжку с твоих слов записывать станет, не сумневайся… Это он
для себя только, из одного, значит, любопытства… Сказывай ему,
что знаешь, будь с Андрей Иванычем душа нараспашку, сердце на ладонке…
—
Для че спорить? — отозвался Алексей. —
Чего нам делить-то? Споры да ссоры — неладное дело. В миру да в ладу не в пример согласнее жить. Зачем споры? Значит, кто в
чем родился, тот того и держись. Вот и вся недолга. Да и спорить-то не из-за
чего. Язык только чесать, толку ведь никакого из того не выйдет — баловство одно, а больше ничего.
Для че спорить?
Сам бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас же тебя и пристроил, потому
что вижу — голова ты с мозгом, никакое дело из рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я
для тебя это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то на нову токарню денег у меня перехватит.
Для тебя, моя разлапушка, рад я радехонек жизнью решиться, не то чтобы деньгами твоему родителю помочь… Деньги
что?.. Плевое дело; а мне как вам не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам бы снес я, сколько надо, Трифону Михайлычу, да знаешь,
что меня он не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от всего своего усердия.
— А вот как, — сказал Трифон. — Утре пораньше поезжай ты к Патапу Максимычу, покланяйся ему хорошенько, чтоб удельному голове словечко закинул, чтоб голова беспременно велел Карпушке бумагу
для казначея тебе выдать. А в приказе пачпорта не бери… Карпушка такую статью, пожалуй, влепит,
что в первом же городу в острог угодишь… На такие дела его взять!
Знал Скорняков и про то,
что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки,
что в дому у Патапа Максимыча больше жить он не будет и
что все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого,
что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем как о сыне, что-то такое больно хорошее на стороне
для него замышляет…
Говорю: «Простудиться боюсь — не полезу в канаву…» А проводник изругал меня ругательски, да все шепотком на самое ухо: «Лодку, говорит,
что ль,
для тебя, лешего, припасти?..
Прыгнуть, как Жигарев, пьяному только можно, потому
что Господь, по своему милосердию, ко всякому пьяному, если только он благочестно в святой вере пребывает, ангела
для сохранности и обереганья приставляет…
—
Чего ведь не придумают! — продолжал Патап Максимыч. — Человеку от беды неминучей надо спастись, и
для того стоит ему только клобук да манатью на себя вздеть… Так нет, не смей, не моги, не то в старцах на всю жизнь оставайся… В каком это Писании сказано?.. А?.. Ну-ка, покажи — в каком?
— Побывайте в степях, посмотрите, — молвил Василий Борисыч. — Да… Вот
что я вам, Михайло Васильич, скажу, — продолжал он, возвыся голос, — когда Христос сошел на землю и принял на себя знак рабий, восхотел он, Владыко, бедность и нищету освятить. Того ради избрал
для своего рождества самое бедное место, какое было тогда на земле. И родился Царь Небесный в тесном грязном вертепе среди скотов бессловесных… Поди теперь в наши степи —
что ни дом, то вертеп Вифлеемский.
—
Что ж ты тревожишь его? — говорил Василью Борисычу кум Иван Григорьич. — Видишь, как расходился!..
Для че упорствуешь?.. Не перечь… покорись, возьми деньги.
— Ох, уж и Никита-то Васильич твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет,
что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им делали, а ни в
чем успеха не получили. Все, говорят,
для вас рады сделать, а насчет этого дела и не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел,
что теперь никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
Наказала Марья Гавриловна проезжему крестьянину, непременно бы повидал он Алексея Лохматого, сказал бы ему,
что место на пароходе
для него готово, чтоб, не медля ни минуты, ехал в Комаров.
Тотчас же поехал Алексей в соседний городок нанимать извозчиков
для поездки Марьи Гавриловны и
для вывоза из скита ее пожитков. Только
что укатил он на своих саврасках, Марья Гавриловна, веселая, игривая, ровно из мертвых вставшая, велела Тане запереть изнутри домик и, пылая радостью, сказала ей...
Если ж она полюбит в ту пору такого человека,
что хоть на два либо на три года моложе ее, тогда любовь
для нее не радость сердечная, вместо любви жгучий пламень по телу разливается…
Сказала Алексею,
что в гостинице она жить не станет, завтра же переедет на квартиру и останется в ней, пока не приищется дом
для покупки… Алексей спорить не стал.