Неточные совпадения
— Чего за ними, Максимыч, приглядывать? Девки тихие, озорства никакого нет, — отвечала хозяйка, глядя удивленными
глазами на мужа.
Притаив дыханье,
глаз не спускали они с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое
на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
— Кого звал? — вскинув
на мужа
глазами, спросила Аксинья Захаровна.
— Объявился, батюшка Патап Максимыч, точно что объявился, — горьким голосом ответила Аксинья Захаровна. — Слышала я давеча под окнами голос его непутный… Ох, грехи, грехи мои!.. — продолжала она, вскидывая
на мужа полные слезами
глаза.
Как кумач красная, Настя молчала.
На глазах слезы выступили, и дрожь ее схватывала.
Не отвечала Настя. То в жар, то в озноб кидало ее,
на глазах слезы выступили.
— Некогда мне с тобой балясы точить, — молвила Фленушка. — Пожалуй, еще Матрена из бани пойдет да увидит нас с тобой, либо в горницах меня хватятся… Настасья Патаповна кланяться велела. Вот кто… Она по тебе сокрушается… Полюбила с первого взгляда… Вишь глаза-то у тебя, долговязого, какие непутные, только взглянул
на девку, тотчас и приворожил… Велишь, что ли, кланяться?
Сильней и сильней напирал Алексей острым резцом
на чашку, которую дотачивал. В
глазах у него зелень ходенем заходила, ровно угорел, в ушах шум стоит, сердце так и замирает. Тогда только и опомнился, как резцом сквозь чашку прошел.
— Руки наложу
на себя: камень
на шею да в воду, — сверкая очами, молвила Настя. — А не то еще хуже наделаю! Замуж «уходом» уйду!.. За первого парня, что
на глаза подвернется, будь он хоть барский!.. Погоней отобьешь — гулять зачну.
При этом, однако ж, весь обряд чин чином соблюдается: и погоня во все стороны, и брань с проклятиями при встрече, и топанье ногами, и битье плетью и ухватом
на глазах сбежавшейся деревни: все как следует.
Верный был человек, хозяйское добро берег пуще
глаза, работники у него по струнке ходили,
на его руках и токарни были и красильни, иной раз заместо Патапа Максимыча и
на торги езжал.
— Совесть-то есть, аль
на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи
глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
Подошел Алексей к пяльцам. Смотрит
на поло́м — и ничего не видит:
глаза у него так и застилает, а сердце бьется, ровно из тела вон хочет.
Настя, потупившись, перебирала руками конец передника, лицо у нее так и горело, грудь трепетно поднималась. Едва переводила она дыханье, и хоть
на душе стало светлее и радостней, а все что-то боязно было ей, слезы к
глазам подступали.
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. — Да посмотрела бы ты
на нее в ту пору, кумушка. Диву дался, сначала не знал, как и говорить с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе нет, говорит как режет, а
глаза как уголья, так и горят.
Раз этак спас бурлака, что с барки упал,
на глазах самого губернатора.
Крепко сжимал Алексей в объятиях девушку. Настя как-то странно смеялась, а у самой слезы выступали
на томных
глазах. В сладкой сердечной истоме она едва себя помнила. Алексей шептал свои мольбы, склоняясь к ней…
— Меня, старуху, красавица, не обманешь, — говорила Никитишна, смотря Насте прямо в
глаза. — Вижу я все.
На людях ты резвая, так и юлишь, а как давеча одну я тебя подсмотрела, стоишь грустная да печальная. Отчего это?
— Тогда руки
на себя наложу, — твердо и решительно сказала Настя. — Нож припасу,
на тятиных
глазах и зарежусь… Ты еще не знаешь меня, крестнинька: коль я что решила, тому так и быть. Один конец!
Самый вздорный человек, самый охочий до ссор и брани стихал
на глазах кроткой разумницы и потом сам
на стороне говорил, что при Аграфене Петровне вздорить никак не приходится.
И, склонив голову
на руку, тяжким вздохом вздохнул Иван Григорьич. Слезы в
глазах засверкали.
Долго толковали про бедовую участь Ивана Григорьича. Он уехал, Аксинья Захаровна по хозяйству вышла за чем-то. Груня стояла у окна и задумчиво обрывала поблекшие листья розанели.
На глазах у ней слезы. Патап Максимыч заметил их, подошел к Груне и спросил ласково...
И рассказал Патап Максимыч Ивану Григорьичу разговор свой с Груней. Во время рассказа Иван Григорьич больше и больше склонял голову, и, когда Патап Максимыч кончил, он встал и, смотря плачущими
глазами на иконы, перекрестился и сделал земной поклон.
— В годы взял. В приказчики.
На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой
глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю
на месяц и
на два, и больше: надо
на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись
на стуле у окна, близ хозяина,
глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он
на Настю, а после того не смотрел и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем
на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
Тут только заметил Никифор Алексея. Злобно сверкнули
глаза у него. «А! девушник! — подумал он. — И ты тут! Да тебя еще смотреть за мной приставили! Постой же ты у меня!.. Будет и
на моей улице праздник!» И с лукавой усмешкой посмотрел
на Фленушку.
Была она во всем иночестве, даже в наметке [Черный креп, что накидывается поверх шапочки (иночество), спускается вроспуск по плечам и спине, закрывая лоб черницы.], а в таком наряде
на глаза исправнику показываться нехорошо.
Раскаленными углями светились черные
глаза его, и не всякий мог долго выдерживать пристально устремленный
на него взгляд Стуколова.
— Яким Прохорыч?.. — быстро вскинув
на паломника заблиставшими
глазами, вскрикнула игуменья и вдруг поправила «наметку», опустя креп
на глаза. — Не чаяла с тобой свидеться, — прибавила она более спокойно.
Пристальным, глубоким взором глядела она
на паломника. В потускневших
глазах старицы загорелось что-то молодое… Перебирая лестовку, игуменья чинно уселась, еще раз поправила
на голове «наметку» и поникла головою. Губы шептали молитву.
Как птица из клетки, рвался я
на волю, чтоб идти, куда
глаза глядят, — идти, пока где-нибудь смерть меня не настигнет…
— Что про то говорить, Данило Тихоныч, — отвечала Аксинья Захаровна, с любопытством разглядывая Михайла Данилыча и переводя украдкой
глаза на Настю.
Прочие, кто были в горнице, молчали, глядя в упор
на Снежковых… Пользуясь тем, Никифор Захарыч тихохонько вздумал пробраться за стульями к заветному столику, но Патап Максимыч это заметил. Не ворочая головы, а только скосив
глаза, сказал он...
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя
глаза в землю и не слыша, что вокруг его говорится… Золото, только золото
на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как ни в чем не бывало, с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он сам про себя.
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич, и в
глаза и за
глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская то есть игуменья, всем говорит, что вот без малого сто годов она
на свете живет, а такого благочестия, как в Семене Елизарыче, ни в ком не видывала…
— Сквернится? — грустно, чуть не со слезами
на глазах спросила Аксинья Захаровна.
Фленушка
глаза опустила, Параша слегка покраснела, а Настя с злорадной улыбкой взглянула
на Данилу Тихоныча, потом
на отца.
Глаза ее заблистали.
Стуколов не выдержал. Раскаленными угольями блеснули черные
глаза его, и легкие судороги заструились
на испитом лице паломника. Порывисто вскочил он со стула, поднял руку, хотел что-то сказать, но… схватив шапку и никому не поклонясь, быстро пошел вон из горницы. За ним Дюков.
Мать Платонида не знает, как благодарить тороватого братца, а у самой
на уме: «Полно теперь, мать Евсталия, платком своим чваниться. Лучше моего нет теперь во всей обители. А как справлю суконную шубу
на беличьем меху, лопнешь от злости, завидущие
глаза твои».
— Уж и полюбовник! — гневно крикнул Чапурин, грозно вскинув
глазами на старицу. — Говори, да не заговаривайся… Никакого полюбовника нет. Так себе, шальная голова, и все… Стуколовых слыхала?
Передернуло Патапа Максимыча. Попрек Снежкова задел его за живое. Сверкнули
глаза, повернулось было
на языке сказать: «Не отдам
на срам детище, не потерплю, чтобы голили ее перед чужими людьми…» Но сдержался и молвил с досадой...
—
На то
глаза во лбу да ум в мозгу, чтоб не обидели, — отвечал Стуколов. — Видишь ли: чтоб начать дело, нужен капитал, примером тысяч в пятьдесят серебром.
— Да впрямь ли ты это
на Ветлуге нашел? — спросил Патап Максимыч, не спуская
глаз с золотой струи, падавшей из рук паломника.
Но огонь не допускает близко зверя, и вот рысь сердится, мурлычет, прыскает с досадой, сверкая круглыми зелеными
глазами, и прядает кисточками
на концах высоких, прямых ушей…
Леший бурлит до Ерофеева дня [Октября 4-го, св. Иерофия, епископа афинского, известного в народе под именем Ерофея-Офени.], тут ему
на глаза не попадайся: бесится косматый, неохота ему спать ложиться, рыщет по лесу, ломит деревья, гоняет зверей, но как только Ерофей-Офеня по башке лесиной его хватит, пойдет окаянный сквозь землю и спит до Василия парийского, как весна землю парить начнет [Апреля 12-го.].
Потянулся дядя Онуфрий, протер
глаза и, увидев, что в тепленке огонь совсем догорел, торопливо вскочил,
на скорую руку перекрестился раза три-четыре и, подбросив в тепленку поленьев и смолья, стал наматывать
на ноги просохшие за ночь онучи и обувать лапти.
Кто потянулся, кто поежился, кто, глянув заспанными
глазами на старшого, опять зажмурился и повернулся
на другой бок.
За ним таким же способом слез паломник Стуколов, потом молчаливый купец Дюков, за ними два работника. Не вдруг прокашлялись наезжие гости, глотнувши дыма. Присев
на полу, едва переводили они дух и протирали поневоле плакавшие
глаза.
— Правая вера все покрывает, — сказал паломник, — а общение с еретиком в погибель вечную ведет… Не смотрели бы
глаза мои
на лица врагов Божиих.
Сонный Дюков вспрянул, уставив удивленные
глаза на Патапа Максимыча. А Стуколов преспокойно студил вылитый в блюдечко чай.