Неточные совпадения
В горницу хозяин вошел. Жена торопливо стала распоясывать кушак, повязанный по его лисьей шубе. Прибежала Настя, стала отряхивать заиндевелую отцовскую шапку, меж тем Параша снимала вязанный из шерсти шарф с
шеи Патапа Максимыча. Ровно кошечки, ластились к отцу дочери, спрашивали...
— Ох, уж эта родня!.. Одна сухота, — плачущим голосом говорила Аксинья Захаровна. — Навязался мне на
шею!.. Одна остуда
в доме. Хоть бы ты его хорошенько поначалил, Максимыч.
Расспросам Насти не было конца — хотелось ей узнать, какая белица сарафан к праздникам
сшила, дошила ль Марья головщица канвовую подушку, отослала ль ту подушку матушка Манефа
в Казань, получили ли девицы новые бисера́ из Москвы, выучилась ли Устинья Московка шелковы пояски с молитвами из золота ткать.
— Куда, чай,
в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к мужику
в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано,
в городских головах сидел,
в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
— Какие речи ты от Настасьи Патаповны мне переносила?.. Какие слова говорила?.. Зачем же было душу мою мутить? Теперь не знаю, что и делать с собой — хоть камень на
шею да
в воду.
— Нет, нет, ни за что на свете!.. — с жаром заговорила Настя. — Удавлюсь, либо камень на
шею да
в воду, а за тем женихом, что тятя на базаре сыскал, я не буду…
— Руки наложу на себя: камень на
шею да
в воду, — сверкая очами, молвила Настя. — А не то еще хуже наделаю! Замуж «уходом» уйду!.. За первого парня, что на глаза подвернется, будь он хоть барский!.. Погоней отобьешь — гулять зачну.
В коммерческой академии обучались, произошли всякую науку, медали за ученье получили, не на вывеску только, а карманные, без ушков, значит, и ленты нет, — прибавил он, поправляя висевшую у него на
шее, на аннинской ленте, золотую медаль.
И вышли внучки,
в дорогие кружева разодеты, все
в цветах, ну а руки-то по локоть, как теперь водится, голы, и
шея до плеч голая, и груди наполовину…
Рассказывал Данило Тихоныч про балы да про музыкальные вечера
в московском купеческом собрании, помянул и про голые
шеи.
— Зачем
в штанах, Аксинья Захаровна? — отвечал Михайло Данилыч, удивленный словами будущей тещи. — Платье для того особое
шьют, длинное, с хвостом аршина на два. А на коней боком садятся.
В игуменской келье за перегородкой сидела мать Манефа на теплой изразцовой лежанке, медленно развязывая и снимая с себя платки и платочки, наверченные на ее
шею.
— Кончила подушку-то, что
в Казань
шила? — спросила Фленушка.
— Взял человечка, да не знаю, выйдет ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли, кажись, он у нас не торопыга, а тут его ровно
шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень
в работниках, вдруг как нежданный карась
в вершу попал… Приказчиком!..
Через несколько минут дверь
в боковушу растворилась и вошла Настя. Тихой поступью, медленно ступая, подошла она к Алексею, обвила его
шею белоснежными руками и, припав к плечу, зарыдала…
Казаки, что
в стары годы по Волге разбоем ходили, все барсучью шерсть на
шее носили; оттого и были на кровопролитие немилостивы…
— Это тебе, сударыня ты моя Аксинья Захаровна, для Христова праздника… Да смотри,
шей скорей, поторапливайся… Не взденешь этого сарафана
в Светло воскресенье, и христосоваться не стану. Стой утреню
в этом самом сарафане. Вот тебе сказ…
— Ни за что!.. Ни за что!.. — вскрикнула Настя, быстро встав на ноги. — Петлю на
шею,
в колодезь!.. Нет, нет!..
Лучше камень на
шею да
в омут головой, чем слово об Евстафии дать на трапéзе читать.
Это был невысокого роста, черноволосый, с реденькой бородкой и быстро бегавшими глазками человек,
в синей суконной шубке на хорьковом меху и с новеньким гарусным шарфом на
шее — должно быть, подарок какой-нибудь оленевской мастерицы… Певец догадался, что он
в Комарове, но где же люди? Не
в сонное же царство, не
в мертвый заколдованный город приехал.
Тишь была невозмутимая, лишь вдали
в заколосившемся хлебе трещали кузнечики да по лесу раздавались изредка глухие звуки ботал [Ботало — глухой звонок, привешиваемый лошадям и коровам на
шею, когда пускают их
в ночное по лесам.
Сергей Андреич пошел было дальше по набережной, но шагах
в пятнадцати от Алексея встретил полного, краснолицего, не старого еще человека, пышущего здоровьем и довольством. Одет он был
в свежий, как с иголочки, летний наряд из желтоватой бумажной ткани, на голове у него была широкая соломенная шляпа, на
шее белоснежная косынка. Борода тщательно выбрита, зато отпущены длинные русые шелковистые бакенбарды. Встретя его, Колышкин остановился.
Саян — распашной сарафан (сарафанчик-расстегайчик) на застежках спереди, от пояса до подола.],
в белоснежных батистовых сорочках,
в кисейных рукавах с кружевами, на
шее жемчуга, алмазные серьги
в ушах.
— Ах ты, шальная!.. Ах ты, озорная!.. — сама смеясь, говорила Дарья Никитишна. — Ухарь-девка, неча сказать! Хорошо, Дуняша, что
в Христовы невесты угодила: замуж пошла бы, и нá печи была бы бита, и ó печь бита, разве только ночью не была бы бита… От такой жены мужу одно: либо
шею в петлю, либо
в омут головой.
А вздумали б выдавать меня за постылого, нелюбимого — камень на
шею да
в воду бы кинулась.
Тихой радостью вспыхнула Дуня, нежный румянец по снежным ланитам потоком разлился. Дóроги были ей похвалы Аграфены Петровны. С детства любила ее, как родную сестру,
в возраст придя, стала ее всей душой уважать и каждое слово ее высоко ценила. Не сказала ни слова
в ответ, но, быстро с места поднявшись, живо, стремительно бросилась к Груне и, крепко руками обвив ее
шею, молча прильнула к устам ее маленьким аленьким ротиком.
— Никогда не таила от тебя я мыслей своих, — тихо, с едва заметной грустью молвила Фленушка. — Всегда говорила, что
в мужья ты мне не годишься… Разве не сказывала я тебе, что буду женой злой, неугодливой? Нешто не говорила, что такова уж я на свет уродилась, что никогда не бывать мне кроткой, покорной женой? Нешто не говорила, что у нас с тобой будет один конец — либо сама петлю на
шею, либо тебе отравы дам?..
Неточные совпадения
Татьяна
в лес; медведь за нею; // Снег рыхлый по колено ей; // То длинный сук ее за
шею // Зацепит вдруг, то из ушей // Златые серьги вырвет силой; // То
в хрупком снеге с ножки милой // Увязнет мокрый башмачок; // То выронит она платок; // Поднять ей некогда; боится, // Медведя слышит за собой, // И даже трепетной рукой // Одежды край поднять стыдится; // Она бежит, он всё вослед, // И сил уже бежать ей нет.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной
шее // Вертится
в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И
в дверь украдкою глядит.
Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку,
шея толстая, широкая, так называемая
в три этажа или
в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх,
шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Тот и другая с лаем понесли кольцами хвосты свои
в переднюю, где гостья освобождалась от своего клока и очутилась
в платье модного узора и цвета и
в длинных хвостах на
шее: жасмины понеслись по всей комнате.