Неточные совпадения
Только что воротились они
в родительский
дом от тетки родной, матери Манефы, игуменьи
одной из Комаровских обителей.
— Ох, уж эта родня!..
Одна сухота, — плачущим голосом говорила Аксинья Захаровна. — Навязался мне на шею!..
Одна остуда
в доме. Хоть бы ты его хорошенько поначалил, Максимыч.
Возвращаясь
в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с
домом родительским. Настя мерещилась.
Одно он думал,
одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Пущенные Акулиной вести дошли до Осиповки.
В одном из мшенников, что целым рядом стояли против
дома Чапурина, точили посуду три токаря,
в том числе Алексей. Четвертый колесо вертел.
На другой день рано поутру Патап Максимыч собрался наскоро и поехал
в Вихорево. Войдя
в дом Ивана Григорьича, увидал он друга и кума
в таком гневе, что не узнал его. Воротясь из Осиповки, вдовец узнал, что
один его ребенок кипятком обварен, другой избит до крови. От недосмотра Спиридоновны и нянек пятилетняя Марфуша, резвясь, уронила самовар и обварила старшую сестру. Спиридоновна поучила Марфушу уму-разуму:
в кровь избила ее.
—
В годы взял.
В приказчики. На место Савельича к заведенью и к
дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне
одному не углядеть; опять же по делам
дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна, обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по
дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, —
в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только
одна!
Часовни, сажен по пятнадцати
в длину, по шести, по семи
в вышину, строились на
один лад: каждая составляла огромный четырехугольный бревенчатый, не обшитый тесом
дом, с окнами
в два, иногда
в три ряда, под огромною крутою на два ската тесовою кровлей с крестом вместо конька и с обширной папертью, на которой возвышались небольшие колокольни, давно, впрочем, стоявшие без колоколов.
Макар Тихоныч непомерно был рад дорогим гостям. К свадьбе все уже было готово, и по приезде
в Москву отцы решили повенчать Евграфа с Машей через неделю. Уряжали свадьбу пышную. Хоть Макар Тихоныч и далеко не миллионер был, как думал сначала Гаврила Маркелыч, однако ж на половину миллиона все-таки было у него
в домах,
в фабриках и капиталах — человек, значит,
в Москве не из последних, а сын
один… Стало быть, надо такую свадьбу справить, чтобы долго о ней потом толковали.
—
Одно то сказать — двадцать лет
в дому жил, не шутка
в нынешнее время…
Уедешь ты на Низ аль
в Москву, останется он
в доме один, другого мужчины нет.
— Напишите
в самом деле, сударыня Марья Гавриловна, — стала просить мать Манефа. — Утешьте меня, хоть последний бы разок поглядела я на моих голубушек. И им-то повеселее здесь будет; дома-то они все
одни да
одни — поневоле одурь возьмет, подруг нет, повеселиться хочется, а не с кем… Здесь Фленушка, Марьюшка… И вы, сударыня, не оставите их своей лаской… Напишите
в самом деле, Марья Гавриловна. Уж как я вам за то благодарна буду, уж как благодарна!
— Живу я
в здешнем
доме, Алексеюшка, двадцать годков с лишком, нет у меня ни роду, ни племени, ни передо мной, ни за мной нет никого —
один как перст…
Один по
одному разошлись с погоста. Выпрягли и потом вновь запрягли коней и поехали
в деревню. Без этого обряда нельзя с кладбища ехать — не то другую смерть
в дом привезешь.
— И то надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей
в дому меньше станет: много еще Паранька родительского хлеба не отработала. Хоть бы годок, другой еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает… Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки долга песня, а без бабы какое хозяйство
в дому!.. На старости лет останешься, пожалуй,
один, как перст — без уходу, без обиходу.
Успокоив, сколь могла, матушку и укрыв ее на постели одеялом, пошла было гневная Устинья
в Парашину светлицу, но, проходя сенями, взглянула
в окошко и увидела, что на бревнах
в огороде сидит Василий Борисыч… Закипело ретивое… Себя не помня, мигом слетела она с крутой лестницы и, забыв, что скитской девице не след середь бела дня, да еще
в мирском
доме, видеться
один на
один с молодым человеком, стрелой промчалась двором и вихрем налетела на Василья Борисыча.
Одному Патапу Максимычу не сидеть
дома, и он собрался
в Красную Рамень на мельницы, а оттоль
в город.
—
В Стоглаве не про
одних купленных
в церковны
дома людей говорится… Тамо сказано: «…и вся какова суть от церковных притяжаний», — сдержанно, но с досадой молвила Манефа.
— Сорок тысяч целковых
в первом слове, — сказал Алексей. — Тысячи три либо четыре спустят. Опять же и
в доме все на хорошую руку: стулья всякие, столы, зеркала, на полах ковры —
одно слово, богатель…
Приехал домой,
одну жену
в дом ведет, другая его с ребеночком встречает…
Полуехту Семенычу было писано, чтоб закупил он кирпичи да изразцов для печей, а если нет готового кирпича, заказал бы скорей на заводе, а купчую бы крепость на все
дома и на все дворовые места писал на ее
одно Манефино имя, а совершать купчие она приедет
в город сама после Казанской на возвратном пути из Шарпана.
Целый день не то что из
дому, к окну близко не подходил Василий Борисыч и жене не велел подходить… Очень боялся, чтоб грехом не увидала их Манефа… Оттого и
в Осиповку ехать заторопился… «
Один конец! — подумал он. — Рано ли, поздно ли, надо же будет ответ держать… Была не была! Поедем!» И на другой день, на рассвете, поехали.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла
одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит
дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно
дома принимает, //
В гостях с ним молвит слова три, // Порой
одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства
в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
«Увидеть барский
дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит
в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый
в зале // Кий на бильярде отдыхал, // На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал
один.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался
в задумчивую лень: // Со сна садится
в ванну со льдом, // И после,
дома целый день, //
Один,
в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде
в два шара // Играет с самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад
одно мгновенье //
В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как
в доме опустелом, // Всё
в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.