Неточные совпадения
— Только сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к такой должности на
одно лето приставить тебя мне не с
руки.
В годы-то отец отпустит ли тебя?
Видится ей, что держит она на
одной руке белокурую кудрявую девочку, другою обнимает отца ее, и сколько счастья, сколько радости
в его ясных очах…
— Не
один миллион, три, пять, десять наживешь, — с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. — Лиха беда начать, а там загребай деньги. Золота на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я — человек бывалый, много видал золотых приисков — и
в Сибири и на Урале, а как посмотрел я на ветлужские палестины, так и у меня с дива
руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что на все на это дело нужно сто тысяч серебром.
Но горе тому, кто соблазнится на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы:
один шаг ступит по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными
руками, тихо опустится с ним
в бездонную пропасть болотной пучины…
— Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что
в стрелке не пружина какая, а
одна только Божия сила… Видишь,
в одну сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая
рукой страны света по направлению магнитной стрелки.
— И
в руки такую дрянь не возьму, — отвечал паломник. — Погляди-ка на орла-то — хорош вышел, нечего сказать!.. Курица, не орел, да еще
одно крыло меньше другого… Мой совет: спусти-ка ты до греха весь пятирублевый струмент
в Усту, кое место поглубже. Право…
— Невдомек! — почесывая затылок, молвил Патап Максимыч. — Эка
в самом деле!.. Да нет, постой, погоди, зря с толку меня не сшибай… — спохватился он. — На Ветлуге говорили, что этот песок не справское золото; из него, дескать, надо еще через огонь топить настоящее-то золото… Такие люди
в Москве, слышь, есть. А неумелыми
руками зачнешь тот песок перекалывать,
одна гарь останется… Я и гари той добыл, — прибавил Патап Максимыч, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.
С легкой
руки соловецкого выходца старообрядские скиты
один за другим возникали
в лесах Заволжья. Вскоре их появилось больше сотни
в Черной рамени,
в лесах Керженских,
в лесах Рымских и за рекой Ветлугой.
Жених пополовел —
в лице ни кровинки. Зарыдала Марья Гавриловна. Увели ее под
руки. Гаврила Маркелыч совсем растерялся, захмелевший Масляников на сына накинулся, бить его вздумал. Гости
один по другому вон. Тем и кончился Машин сговор.
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали
одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель… Сошлись матери
в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все
в слезах,
в рыданьях. Фленушка, стоя на коленях у постели и склонив голову к
руке Манефы, ровно окаменела…
Настя и Параша сидят
в своих светелках сумрачные, грустные. На что Параша, ко всему безучастная, ленивая толстуха, и ту скука до того одолела, что хоть
руки на себя поднимать. За
одно дело примется, не клеится, за другое — из
рук вон валится: что ни зачнет, тотчас бросит и опять за новое берется. Только и отрады, как завалиться спать…
— Подаст Господь пищу на обитель нищу!.. — сквозь слезы улыбаясь, прибавила мать Виринея. — С тобой
одна рука в меду, другая
в патоке…
— Прекрати, — строго сказала Манефа. — У Василья Борисыча не столь грехов, чтоб ему целый веник надо было оплакать [У старообрядцев, а также и
в среде приволжского простонародья, держится поверье, что во время троицкой вечерни надо столько плакать о грехах своих, чтобы на каждый листочек, на каждый лепесток цветов, что держат
в руках, капнуло хоть по
одной слезинке. Эти слезы
в скитах зовутся «росой благодати». Об этой-то «росе благодати» говорили там и
в троицкой псальме поется.].
Одной рукой подняв выше головы поднос с чашками и двумя чайниками,
в другой нес он маленький подносик с графинчиком очищенной и двумя объемистыми рюмками.
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что
в голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда
одна дочь осталась, любой первостатейный готов за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело на мысли — шабаш. Право, не
в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным смехом, хлопнув
рукой по плечу Алексея.
Тут нужны сметка
в голове да провор
в руке; без уменья колоти молотком по заклепкам сколько хочешь,
одна пустая маята выйдет, пожалуй, еще порча…
Поворчал на девок Трифон, но не больно серчал… Нечего думой про девок раскидывать, не медведь их заел, не волк зарезал — придут, воротятся.
Одно гребтело Лохматому: так ли, не так ли, а Карпушке быть
в лесу. «Уж коли дело на то пошло, — думает он про Параньку, — так пусть бы с кем хотела, только б не с мироедом…» Подумал так Трифон Михайлыч, махнул
рукой и спать собрался.
— Сорок тысяч целковых
в первом слове, — сказал Алексей. — Тысячи три либо четыре спустят. Опять же и
в доме все на хорошую
руку: стулья всякие, столы, зеркала, на полах ковры —
одно слово, богатель…
Пóд вечер купанье:
в одном яру плавают девушки с венками из любистка на головах,
в другом — молодые парни… Но иной молодец, что посмелее, как почнет отмахивать
руками по сажени, глядь, и попал
в девичий яр, за ним другой, третий… Что смеху, что крику!.. Таково обрядное купанье на день Аграфены Купальницы.
А
в одной из задних уютных горниц, пропитанной запахом воска, деревянного масла и ладана, с кожаной лестовкой
в руке стаивала
в это время на молитве молодая княжка Болховская, тщательно скрывая от людей свое двуперстие…
Оставшись
одна, заложила Манефа
руки зá спину и
в мрачной думе твердыми, мерными шагами стала ходить взад и вперед по келье…
— Нельзя, Патап Максимыч, — ответил Василий Борисыч. — Как же, не отдавши отчета, дело я брошу?.. У меня не
одна в руках эта порученность, деньги тоже дадены. Как же мне без отчета не сдать? Сами посудите!
— Матушка… да я… — зачала было Устинья, но Манефа, отступя от порога
в сторону,
рукой показала ей дорогу и
одно только слово промолвила...
— Мошенник народ, — сказал он. — Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С
одной стороны — народ плут, только и норовит обмануть хозяина, с другой стороны — урезный пьяница. Страхом да строгостью только и можно его
в руках держать. И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем — вычеты постанови, да после того не спускай ему самой последней копейки; всяко лыко
в строку пускай. И на того не гляди, что смиренником смотрит. Как только зазнался который, прижми его при расчете.
— Будь покоен, почтенный, все это
в наших
руках, завсегда это можем, — отвечал Федор. — Восьэтто [Восьэтто, или восейка, — недавно, на днях, намедни.] мы
одним днем две самокрутки спроворили… Четыре тройки, говоришь?.. Можно… Парней десяток?.. И это можно… Велику ль погоню-то ждешь?.. Кольев не припасти ли, аль
одним кулаком расправимся?
— А я так приметил, даром что меньше твоего знаю пройдоху… — сказал на то Колышкин. — Намедни пожаловал… был у меня. Парой
в коляске,
в модной одеже, завит, раздушен, закорузлые
руки в перчатках. Так и помер я со смеху… Важный, ровно вельможа!
Руки в боки, глаза
в потолоки — умора! И послушал бы ты, крестный, как теперь он разговаривает, как про родителей рассуждает… Мерзавец,
одно слово — мерзавец!
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни
одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним,
одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив
рукой свои черные густые волосы.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а
в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас
в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под
руку то с
одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел
в бричку.
У всякого есть свой задор: у
одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места
в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть
одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою
рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как
рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Но господа средней
руки, что на
одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни
в чем не бывало садятся за стол
в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».