Неточные совпадения
Вывезти бы вам хоть одного
в наши российские пределы, утвердили бы мы
в России
корень священства, утолили бы душевный глад многого народа.
Корень иерархии нашей от греков изыде, а много я видал греческих властей
в Царьграде, и
в Иерусалиме, и во Египте: пестра их вера, благочестия обнажена совершенно.
Ро́нят деревья, волочат их к сплаву, вяжут плоты, тешут сосновые брусья, еловые чегени и копани [Чегень — еловое бревно от шести до двенадцати сажен длины, идет на забойку
в учугах на каспийских и нижневолжских рыбных промыслах; копань, или кокора, — лесина с частью
корня, образующая угольник, идет на стройку судов, на застрехи кровель крестьянских домов и на санные полозья.
Дядя Онуфрий меж тем оделся как следует, умылся, то есть размазал водой по лицу копоть, торопливо помолился перед медным образком, поставленным
в переднем углу, и подбросил
в тепленку еще немного сухого корневища [Часть дерева между
корнем и стволом или комлем.].
— Так нешто про табашное зелье это слово сказано
в Писании? — досадливо вмешался насупившийся Стуколов. — Аль не слыхали, что такое есть «
корень горести
в выспрь прозябаяй»? Не слыхивал, откуда табак-от вырос?
—
В разум не возьму, что за человек этот Патап Максимыч, — молвил Трифон. — Разве ты, парень,
корнями обвел его… Не родня ты ему, не сват, не брат… За что же он так радеет о тебе… Что тут за притча такая?
— А то как же? — ответила знахарка. — Без креста, без молитвы ступить нельзя!.. Когда травы сбираешь,
корни копаешь — от Господа дары принимаешь… Он сам тут невидимо перед тобой стоит и ангелам велит помогать тебе… Велика тайна
в том деле, красавица!.. Тут не суетное и ложное — доброе, полезное творится, — Богу во славу, Божьему народу во здравие, от лютых скорбей во спасение.
И, встав, поклонилась трижды на восток… И со словами: «Господи, благослови» — стала косарем копать коренья и класть их
в лычный пестер. И, принимаясь за рытье каждого
корня, «Господи, благослови» говорила, а копая — «Богородицу» читала.
Таня взяла корешок. Знахарка продолжала сбор трав и рытье кореньев… Тихо и плавно нагибала она стройный стан свой, наклоняясь к земле… Сорвет ли травку, возьмет ли цветочек, выроет ли
корень — тихо и величаво поднимает его кверху и очами, горящими огнем восторга, ясно глядит на алую зарю, разливавшуюся по небосклону. Горят ее щеки, высоко подымается грудь, и вся она дрожит
в священном трепете… Высоко подняв руку и потрясая сорванною травой
в воздухе, восторженно восклицает...
Не целят
корни и травы Марью Гавриловну, нет ни малого от них облегченья. Не раз бегала Таня на Каменный Вражек, не раз приносила новые снадобья от знахарки и клала их под постель Марьи Гавриловны либо
в воду, что приносила умываться ей… Пользы не виделось.
Перистые ярко-зеленые ветки папоротника густой бахромой виснут над сонными лесными ручьями, полными чистой, студеной, но от смолистых
корней окрашенной
в бурый цвет водою…
Оттого и поется, чтобы даровал Господь Симу, сиречь духовному чину, премудрость на поучение людей, Иафету, сиречь дворянству, от него же и царский
корень изыде, — послал духа разума людьми править,
в разумении всяких вещей превыше всех стояти, а Хаму, сиречь черному народу, мужикам, мещанам и вашему брату, купцу, послал бы Господь дух страха Божия на повиновение Симову жребию и Иафетову.
А ведуны да знахарки об иных травах мыслят: им бы сыскать радужный, златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу
в Иванову ночь; им бы выкопать
корень ревеньки, что стонет и ревет на купальской заре, им бы через серебряную гривну сорвать чудный цвет архилина да набрать тирлич-травы, той самой, что ведьмы рвут
в Иванову ночь на Лысой горе; им бы добыть спрыг-траву да огненного цвета папоротника [Череда — Bidena tripartita.
И дело то происходило немалое время, и лишь только через двенадцать лет после первого Рогожского собора
в зарубежной Белой Кринице водворился митрополит всех древлеправославных христиан кир Амвросий, от него же
корень епископства произыде…
Неточные совпадения
Но что бы ни было, читатель, // Увы! любовник молодой, // Поэт, задумчивый мечтатель, // Убит приятельской рукой! // Есть место: влево от селенья, // Где жил питомец вдохновенья, // Две сосны
корнями срослись; // Под ними струйки извились // Ручья соседственной долины. // Там пахарь любит отдыхать, // И жницы
в волны погружать // Приходят звонкие кувшины; // Там у ручья
в тени густой // Поставлен памятник простой.
Полгубернии разодето и весело гуляет под деревьями, и никому не является дикое и грозящее
в сем насильственном освещении, когда театрально выскакивает из древесной гущи озаренная поддельным светом ветвь, лишенная своей яркой зелени, а вверху темнее, и суровее, и
в двадцать раз грознее является чрез то ночное небо и, далеко трепеща листьями
в вышине, уходя глубже
в непробудный мрак, негодуют суровые вершины дерев на сей мишурный блеск, осветивший снизу их
корни.
Местами расходились зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали
в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы, пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, [Чапыжник — «мелкий кривой дрянной лес, кустами поросший от
корней».
Бушует ветр, удвоил силы он, // Взревел и вырвал с
корнем вон // Того, кто небесам главой своей касался // И
в области теней пятою упирался.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут
в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить
корни и вырасти
в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».