Неточные совпадения
— Очередь станут держать, по-скитски,
как по обителям
в келарнях странних угощают, — отвечал Матвей. — Одни покормятся и вон из-за столов, на их
место другие.
— Куда ж ему
в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы
какие в Самаре, дома, я сам видел; был ведь я
в тех
местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю
в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с такой раскрасавицей,
в наших лесах да
в болотах жить!
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать,
в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а
как на Низ случится самому сплыть аль куда
в другое
место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал.
Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
— Так… Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я
в Ключове-то жила,
как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось,
как я домом хозяйствую… Да… Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к
месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а
в девках засиживаться ой-ой нескладное дело. Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
—
Как ты смеешь, — говорит Никифору, —
в казенном
месте буянить?
Как ты смеешь вольну солдатку бить? Она тоже, — говорит, — человек казенный!
— Мое, брат,
место завсегда при мне, — отвечал Микешка. — Аль не знаешь,
какой я здесь человек? Хозяйский шурин, Аксинье Захаровне брат родной. Ты не смотри, что я
в отрепье хожу… — свысока заговорил Микешка и вдруг, понизив голос и кланяясь, сказал: — Дай, Алексей Трифоныч, двугривенничек!
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно
в дому у меня. Не глядел бы… Все, кажись, стоит на своем
месте, по-прежнему; все, кажется, порядки идут,
как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
— И что ж,
в самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один,
как оглашенный
какой, взаперти. Коль ему
места здесь нет, так уж
в самом деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут,
в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
—
Как не живать! Жил и на
месте, — сказал Стуколов. — За Дунаем немалое время у некрасовцев,
в Молдавии у наших христиан,
в Сибири, у казаков на Урале… Опять же довольно годов выжил я
в Беловодье, там, далеко,
в Опоньском государстве.
Как решил я родное Заволжье покинуть, сам с собой тогда рассуждал: «Куда ж мне теперь, безродному, приклонить бедную голову, где сыскать душевного мира и тишины, где найти успокоение помыслов и забвение всего, что было со мной?..» Решил
в монастырь идти, да подальше,
как можно подальше от здешних
мест.
Смолк Яким Прохорыч. Жадно все его слушали, не исключая и Волка. Правда, раза два задумывал он под шумок к графинам пробраться, но, заметив следившего за ним Алексея,
как ни
в чем не бывало повертывал назад и возвращался на покинутое
место.
Кажется,
как к нашим
местам бы да такие воды, каждый бы нищий тысячником
в один год сделался.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим
местам искать, так много девиц не
в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что такому жениху,
как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к вашим городским порядкам.
Ее городят
в лесных
местах, чтобы пасущийся скот не забрел на хлеб.], ни просеки, ни даже деревянного двухсаженного креста,
каких много наставлено по заволжским лесам, по обычаю благочестивой старины [За Волгой, на дорогах,
в полях и лесах, особенно на перекрестках, стоят высокие, сажени
в полторы или две, осьмиконечные кресты, иногда по нескольку рядом.
—
В лесах матка вещь самая пользительная, — продолжал дядя Онуфрий. — Без нее
как раз заблудишься, коли пойдешь по незнакомым
местам. Дорогая по нашим промыслам эта штука… Зайдешь ину пору далеко, лес-от густой, частый да рослый —
в небо дыра. Ни солнышка, ни звезд не видать, опознаться на
месте нечем. А с маткой не пропадешь; отколь хошь на волю выведет.
«Так вот она какова, артель-то у них, — рассуждал Патап Максимыч, лежа
в санях рядом с паломником. — Меж себя дело честно ведут, а попадись посторонний, обдерут
как липку… Ай да лесники!.. А бестолочи-то что, галденья-то!.. С час
места попусту проваландали, а кончили тем же, чем я зачал… Правда, что артели думой не владати… На работе артель золото, на сходке хуже казацкой сумятицы!..»
— А
как же, — отвечал Артемий. — Есть клады, самим Господом положенные, — те даются человеку, кого Бог благословит… А где,
в котором
месте, те Божьи клады положены, никому не ведомо. Кому Господь захочет богатство даровать, тому тайну свою и откроет. А иные клады людьми положены, и к ним приставлена темная сила. Об этих кладах записи есть: там прописано, где клад зарыт,
каким видом является и
каким зароком положен… Эти клады страшные…
Свет истинный везде, и
в море далече, и во градах, и
в весях, и нет
места ближе ко Христу-свету,
как в лесах да
в пустынях,
в вертепах и пропастях земных.
Местами он гнездами
в земле лежит и с виду
как есть золотой песок.
Мать-ключница обыкновенно вела обительскую переписку и имела не последнее
место в обительском совете — «соборе»,
как называли его.
Одно только, что по единоверию они, по новоблагословенной значит,
как в Москве у Салтыкова моста, аль по вашим
местам Медведевской церкви, а впрочем, люди хорошие.
Проводя игуменью, все стали вокруг столов. Казначея мать Таифа,
как старейшая, заняла
место настоятельницы. Подали
в чашках кушанье, Таифа ударила
в кандию, прочитали молитву перед трапезой, сели и стали обедать
в строгом молчании. Только один резкий голос канонницы, нараспев читавшей житие преподобного Ефрема Сирина, уныло раздавался
в келарне.
— А если от епископа, — заметила Таифа, — так, может, толкуют они,
как ему
в наши
места прибыть. Дело опасное, надо тайну держать.
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе, что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца
в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало ль будет хлопот, мало ль к чему пригодится. Мой анафема к тому же времени
в здешних
местах объявится. Надо всем заодно делать.
Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны, то и помни.
— Нет, матушка…
Как возможно… Избави Бог, — сказал Василий Борисыч. — Софрон только при своем
месте,
в Симбирске, будет действовать — там у него приятели живут: Вандышевы, Мингалевы, Константиновы — пускай его с ними,
как знает, так и валандается. А
в наместниках иной будет — человек достойный, — а на
место Софрона
в российские пределы тоже достойный епископ поставлен — Антоний.
— Можно!.. — с жаром сказала Манефа. — По другим
местам нельзя,
в скитах можно… Давно бы нас разогнали,
как иргизских, давно бы весь Керженец запустошили, если бы без бережи жили да не было бы у нас сильных благодетелей… Подай, Господи, им доброго здравия и вечного души спасения!..
Не успел начать Василий Борисыч,
как дверь отворилась и предстала Манефа. Все встали с
мест и сотворили перед игуменьей обычные метания… Тишина
в келарне водворилась глубокая… Только и слышны были жужжание мух да ровные удары маятника.
— Это уж вы напрасно, — вступился Василий Борисыч. — Не
в меру своих певиц умаляете!.. Голоса у них чистые, ноту держат твердо, опять же не гнусят,
как во многих
местах у наших христиан повелось…
— Намедни,
как ты хворала, матушка, ронжински ребята ко мне
в келарню старчика приводили.
В Поломских лесах, сказывал, спасался, да лес-то вырубать зачали, так он
в иное
место пробирался… И сказывал тот старчик, что твое же слово: по скорости-де скончание веку будет, антихрист-де давно уж народился, а под Москвой,
в Гуслицах, и Господни свидетели уж с полгода ходят — Илья пророк с Енохом праведным.
Кроме дней обрядных, лишь только выдастся ясный тихий вечер, молодежь, забыв у́сталь дневной работы, не помышляя о завтрашнем труде, резво бежит веселой гурьбой на урочное
место и дó свету водит там хороводы, громко припевая,
как «Вокруг города Царева ходил-гулял царев сын королев»,
как «
В Арзамасе на украсе собиралися молодушки
в един круг»,
как «Ехал пан от князя пьян» и
как «Селезень по реченьке сплавливал, свои сизые крылышки складывал»…
Не успели оглянуться после Радуницы,
как реки
в берега вошли и наступило пролетье… Еще день-два миновало, и прикатил теплый Микула с кормом [9 мая, когда поля совсем покрываются травой — кормом для скота.]. Где хлеба довольно
в закромах уцелело, там к Микулину дню брагу варят, меда ставят, братчину-микульщину справляют, но таких
мест немного. Вешнему Микуле за чарой вина больше празднуют.
Имели скиты влияние на окрестные деревни — и там водят хороводы не так часто, не так обрядно и не так весело,
как в других
местах России.
Путаются у Алексея мысли, ровно
в огневице лежит… И Настина внезапная смерть, и предсмертные мольбы ее о своем погубителе, и милости оскорбленного Патапа Максимыча, и коварство лукавой Марьи Гавриловны, что не хотела ему про
место сказать, и поверивший обманным речам отец, и темная неизвестность будущего — все это вереницей одно за другим проносится
в распаленной голове Алексея и нестерпимыми муками,
как тяжелыми камнями, гнетет встревоженную душу его…
И на пристани, и
в гостинице, и на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про
какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про
места, да не такие,
какого хотелось бы. Да и на те с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
— Не то чтобы по
какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть
в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи себе
место лучше… А я, говорит, тебя ни
в чем не оставлю. Если, говорит, торговлю
какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
«Теперь все дело
как на ладони, — думал он, крупными шагами идя вдоль набережной. — Тешилась, значит, ведьма треклятая, одурачить меня думала… Коли б
в самом деле на мыслях у нее
в те поры про меня было, не стала бы у брата
места сулить, сказала бы, что сама задумала пароход покупать… А я-то, дурак, ровно ошалел тогда!.. Вся теперь надежда на Сергея Андреича».
В один летний день нашли подкидыша не
в урочном
месте —
в овраге. Благо, что у игравших
в лапту ребятишек мяч туда залетел. Спустившись
в овраг, нашли они там маленького захребетника… Пришли десятские из приказа, ребенка взяли, окрестили, и
как найден был он 26 мая, то и нарекли его Карпом, по имени святого того дня. Во рту раба Божия Карпа соску с жеваной морковью нашли — оттого прозвали его Морковкиным.
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она пó мосту [Мостом называют большие холодные сени между переднею и заднею избами,
в иных
местах — только пол
в этих сенях.] к чулану, где у нее с сестрой постель стояла.
Как на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и крикнул дочь.
— Да так
как я теперича, значит,
место себе получил по пароходной части и надобно мне
в дальню отлучку на долгое время, так мне бы трехгодовый пачпорт надо получить, — начал Алексей.
«
Как ни быть, а Лохматого
в дальни
места надобно сбыть, — думал Михайло Васильич. —
Какие б заминки писарь ни делал, пущу. Покаместь дело идет, лучше,
как подальше будет от нас».
— Прибыли мы к кордону на самый канун Лазарева воскресенья. Пасха
в том году была ранняя, а по тем
местам еще на середокрестной рéки прошли, на пятой травка по полям зеленела. Из Москвы поехали — мороз был прежестокий, метель, вьюга, а недели через полторы,
как добрались до кордона, весна там давно началась…
Просто
как есть свят человек, не здесь, кажись, ему
место, а
в блаженном раю возле самого Авраама…
— Побывайте
в степях, посмотрите, — молвил Василий Борисыч. — Да… Вот что я вам, Михайло Васильич, скажу, — продолжал он, возвыся голос, — когда Христос сошел на землю и принял на себя знак рабий, восхотел он, Владыко, бедность и нищету освятить. Того ради избрал для своего рождества самое бедное
место,
какое было тогда на земле. И родился Царь Небесный
в тесном грязном вертепе среди скотов бессловесных… Поди теперь
в наши степи — что ни дом, то вертеп Вифлеемский.
— Не
в лесе, Иван Григорьич, сила, а
в промыслах, — сказал ему на то Василий Борисыч. — Будь по хлебным
местам,
как здесь, промыслá, умирать бы не надо…
На небольшой полянке, середи частого елового леса, стоял высокий деревянный крест с прибитым
в середине медным распятьем. Здесь, по преданью, стояла келья отца Варлаама, здесь он сожег себя со ученики своими. Придя на
место и положив перед крестом обычный семипоклонный нача́л, богомольцы стали по чину, и мать Аркадия, заметив, что отец Иосиф намеревается начать канон, поспешила «замолитвовать». Не хотела и тут ему уступить, хоть по скитским обычаям первенство следовало Иосифу,
как старцу.
— Не диковина, а чудное Божие дело, — сказал на то грамотей. — Те столбы, что
в небе «багрецами наливаются», сходятся и расходятся, не другое что,
как праведных молитва… Кто таковы те праведники,
в коем
месте молятся, нам, грешным, знать не дано, но
в поучение людям, ради спасения душ наших, всякому дано телесными очами зрети,
как праведная молитва к Богу восходит…
И
в той грамоте прописано епископу Софронию,
как скоро услышит он
в пределах России благодатию Божиею еще от митрополии посланного другого епископа, абие положить себе запрещение от тех
мест епархии,
какие другому епископу определены будут…
Стяжатель оказался и таковых же стяжателей
в попы наставил,
как и
в наших
местах известного всем вам Михайлу Корягу…
— От самых достоверных людей наша казначея, матушка Таифа, узнала, что у нас такая же выгонка будет,
как на Иргизе была, — продолжала Манефа. — Кои приписаны к скитам по ревизии, те останутся, а кои не приписаны, тех по своим
местам разошлют, а из тех
мест им по самую кончину не будет ни выходу, ни выезду. А кельи и что есть
в них
какого имущества позволят нам с собой перевезть… А часовни и моленные нарушат…
А тут сиди,
как гвоздь
в стене, тронуться с
места не смей, слушай,
как черные галицы переливают из пустого
в порожнее!..»