Неточные совпадения
Но Трифон
в жизнь свою ни у кого
не займовал, знал, что деньги занять — остуду принять.
Марья Гавриловна, купеческая вдова из богатого московского дома, своим коштом жившая
в Манефиной обители и всеми уважаемая за богатство и строгую
жизнь,
не поехала
в гости к Чапуриным.
— Отойди, — сурово ответила брату Аксинья Захаровна. — Как бы воля моя,
в жизнь бы тебя
не пустила сюда. Вот залетела ворона
в высоки хоромы. На, пей, что ли! — прибавила она, подавая ему чашку чаю.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе
не дает…
Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь
не оставит тебя за добро и
в сей
жизни и
в будущей… Знаю, что достатки ваши
не широкие, да ведь
не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми
в дочки младенца Фленушку.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной
жизни, опять же от Писания какая начетчица, а уж домостроительница какая!.. Поискать другой такой старицы, во всем христианстве
не найдешь!.. Ну, гости дорогие,
в трапезу
не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение елея. А
в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды
в день.
Фленушке хоть и очень
не хотелось ворочаться
в кельи на скуку и однообразную
жизнь, но, беззаветно любя Манефу, она
не решилась ее огорчить.
Выпадали случаи, столь обычные
в жизни торгового человека, что Гавриле Маркелычу деньги бывали нужны до зарезу; тогда всякий бы с радостью готов был одолжить его, но Залетов ни за что на свете копейки у чужих людей
не брал.
Но возвратимся к семейству Гаврилы Маркелыча. Там
жизнь не краснее, зато цельнее и
не в пример своеобразней.
—
Не могу я, матушка, снести иноческой
жизни —
не в силах черной рясы надеть.
К Пасхе Манефа воротилась
в Комаров с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено: все ей угождали, все старались предупредить малейшее ее желанье.
Не привыкшая к свободной
жизни, она отдыхала душой. Летом купила
в соседнем городке на своз деревянный дом, поставила его на обительском месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы
в Комаров все свое имущество.
Тихо, спокойно потекла
жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее, время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе с тем какая-то новая, небывалая,
не испытанная дотоле тоска с каждым днем росла
в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а чего — и сама понять
не могла, все как-то скучно, невесело… Ни степенные речи Манефы, ни резвые шалости Фленушки, ни разговоры с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна, ничто
не удовлетворяло… Куда деваться?.. Что делать?
—
Не бывает разве, что отец по своенравию на всю
жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет
в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка
в воду, парень
в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Горе, что хотелось ей схоронить от людей
в тиши полумонашеской
жизни, переполнило ее душу, истерзанную долгими годами страданий и еще
не совсем исцеленную.
— Матушка Манефа теперь започивала, — ответила Таифа. — Скорбна у нас матушка-то —
жизни не чаяли… Разве
в сумерки к ней побываете… А мать Назарета
в перелесок пошла с девицами. До солнечного заката ей
не воротиться.
И слышит незлобные речи, видит, с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе…
Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что
в последние часы своей
жизни Настя умолила отца
не делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что
не мог он слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями.
Не вовсе еще очерствел он тогда.
Не бывал он еще нигде, кроме своего Поромова да окольных деревушек,
не видал, как люди
в довольстве да
в богатстве живут, как достатками великими красят
жизнь свою привольную…
— И впрямь дело, ты! — молвил Елистрат. — Ну, паря, подобрел же ты и прикраснел.
В жизнь бы
не узнать… как есть купец-молодец.
«И до сих пор, видно, здесь люди железные, — бродило
в уме Алексеевом. — Дивно ль, что мне, человеку страннему, захожему,
не видать от них ни привета, ни милости,
не услышать слова ласкового, когда Христова святителя встретили они злобой и бесчестием?» И взгрустнулось ему по родным лесам, встосковалась душа по тихой
жизни за Волгою. Уныл и пуст показался ему шумный, многолюдный город.
— Есть из чего хлопотать! — с усмешкой отозвался Алексей. — Да это, по нашему разуменью, самое нестоящее дело… Одно слово — плюнуть. Каждый человек должен родительску веру по гроб
жизни сдержать.
В чем, значит, родился́, того и держись. Как родители, значит, жили, так и нас благословили… Потому и надо жить по родительскому благословению. Вера-то ведь
не штаны. Штаны износятся, так на новы сменишь, а веру как менять?.. Нельзя!
— Признаться сказать, понять
не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне
не на долгое время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил.
В ту пору он тобой нахвалиться
не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб
жизни своей
не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде,
не накуролесил ли ты чего?
И быть бы Карпушке солдатушкой, шагать бы по белу свету с ранцем за плечами, без алтына
в кармане, всю бы
жизнь чиститься
не вычиститься, учиться
не выучиться, но на сиротскую долю иная судьба выпала… Сбылось на мирском захребетнике вековечное слово: «Сирый да вдовый плачут, а за сирым да вдовым сам Бог стоит».
А у меня никогда и на мыслях
не было, чтоб
в иночестве
жизнь провождать…
— Чего ведь
не придумают! — продолжал Патап Максимыч. — Человеку от беды неминучей надо спастись, и для того стоит ему только клобук да манатью на себя вздеть… Так нет,
не смей,
не моги,
не то
в старцах на всю
жизнь оставайся…
В каком это Писании сказано?.. А?.. Ну-ка, покажи —
в каком?
— Быть того
не может! — вскликнул удельный голова. —
В жизнь свою
не поверю, чтоб корова
в избе жила и всякая скотина и птица.
Сбить Марью Гавриловну, отговорить ее от задуманной перемены
в жизни игуменья
не успела бы, но без неприятностей, без неудовольствий дело
не обошлось бы.
— Что ж матушка!.. Матушке своя
жизнь, нам другая…
Не век же
в кельях жить, этак
не увидишь, как и молодость пройдет… Пропустить ее
не долго, а
в другой раз молода
не будешь… Пожить хочется, Таня, пожить!..
Ровно красные дни девичьей
жизни воротились к Марье Гавриловне. Как, бывало,
в Казани
в родительском садике вольной пташкой весело порхала она, распевая звонко любимые песенки, так и теперь, ожившая для счастья, расцветшая для новой
жизни, резвится и веселится Марья Гавриловна. Десяти лет как
не бывало.
Вот разве что еще: какой бы тебе грешный человек
в жизни ни встретился,
не суди о грехах его,
не разузнавай об них, а смирись и
в смирении думай, что нет на земле человека грешнее тебя.
Покраснел Алексей. Сознавал, что высокó залетел, что новая
жизнь не под силу ему приходится, но сознаться
в том перед маклером было стыдно.
— Тут главная причина, Сергей Андреич,
не в том-с, — сказал Алексей. — Тут самопервейшая статья насчет благоприобретенного и всего-с… Церковный-от поп как свенчает, так уж на всю
жизнь до гробовой доски будет крепко… А часовенный поп, хоть и все по уставу справит, одначе венец все-таки выйдет с изъянцем.
— Что ж? — ответил он. — Добрая
жизнь, богоугодная!.. Благой извол о Господе оставить мир и пребывать
в пустыне. Все святые похваляют житие пустынное… Только
не всяк может подъять такую
жизнь.
Долго там проживали они. Скит Улангерский прославился, дорожили им московские и других городов старообрядцы. «Знайте, дескать, что и меж нас есть родовые дворяне благородные», и щедрой рукой сыпали
в Улангер подаяния. И
жизнь в том скиту была безопасней и привольнее, чем по другим, — и попы и полиция
не так смело к нему подступали.
Добро тому, кто добудет чудные зелья: с перелетом всю
жизнь будет счастлив, с зашитым
в ладанку корешком ревеньки
не утонет, с архилином
не бойся ни злого человека, ни злого духа, сок тирличá отвратит гнев сильных людей и возведет обладателя своего на верх богатства, почестей и славы; перед спрыг-травой замки и запоры падают, а чудный цвет папоротника принесет счастье, довольство и здоровье, сокрытые клады откроет, власть над духами даст.
— Иная там
жизнь,
не то что наша, — отозвался старичок грамотей. — Там тишина и покой, веселие и радость… Духовная радость,
не телесная… Хочешь, грамотку почитаю про то, как живут
в невидимом граде?.. Из Китежа прислана.
—
В странстве
жизнь провождаем, — ответил Варсонофий. — Зимним делом больше по деревням, у жиловых христолюбцев, а летом во странстве, потому —
не холодно… Ведь и Господь на земле-то во странстве тоже пребывал, оттого и нам, грешным, странство подобает… Опять же теперь последни времена от козней антихриста подобает хранити себя —
в горы бегати и
в пустыни,
в вертепы и пропасти земные.
Не по силам становилась и княжне петербургская
жизнь, после долгих и слезных просьб отпустил ее Лопухин на безмятежное житие
в подмосковное свое именье, Гуслицкую волость [Гуслицы, или Гуслицкая волость (
в нынешнем Богородском уезде Московской губернии), и
в начале XVIII столетия, как и теперь, заселена была почти сплошь раскольниками.].
— Разве
не вижу я любви твоей ко мне, матушка? Аль забыла я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. — Матушка, матушка!.. Как перед истинным Богом скажу я тебе: одна ты у меня на свете, одну тебя люблю всей душой моей, всем моим помышлением… Без тебя, матушка, мне и
жизнь не в жизнь — станешь умирать и меня с собой бери.
— Матерям по ихнему делу иначе нельзя, — отозвался Самоквасов. — Ведь это ихний хлеб. Как же
не зазывать покупателей?.. Все едино, что у нас
в гостином дворе: «Что́ изволите покупать? Пожалуйте-с! У тех
не берите, у тех товар гнилой, подмоченный,
жизни рады
не будете!.. У нас тафты, атласы, сукно, канифасы, из панталон чего
не прикажете ли?»
— За тобой-то ходить стоскуюсь я, матушка? — с живостью воскликнула Фленушка, и слезы, искренние слезы послышались
в ее голосе. — За что ж ты меня таково обижаешь?.. Да я ради тебя
не то что спокой,
жизнь готова отдать… Ах, матушка, матушка!..
Не знаешь ты, что одна только ты завсегда во всех моих помышлениях… Тебя
не станет — во гроб мне ложиться!..
Любовалась и гордилась воспитанницей мать Маргарита,
жизни не чаяла
в ней, от себя ни на шаг
не пускала…
— Мне про мужа гадать
не приходится — сызма́льства живу я
в обители. С раннего детства спозналась я с
жизнью келейною.
Не знаю, что и сказать тебе, Дарья Никитишна.
— И кому б такая блажь вспала
в голову, чтоб меня взять за себя?..
Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час
не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли моей выйти
не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы пошла.
Жизни не пожалела б, а уж
не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.