Неточные совпадения
Патап Максимыч дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной;
долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши хорошие; вечерню выстоял, нового попа
в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал; дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
Только что приедет, первым
долгом в стряпущую.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя
в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после
долгих странствий на родину, стал он
в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы
долги —
долги годы отлучкой с родной стороны».
Долгое время, около ста лет, Комаровский скит на Каменном Вражке был незнаменитым скитом.
В год московской чумы и зачала старообрядских кладбищ
в Москве — Рогожского и Преображенского [1771 год.] — зачалась слава скита Комаровского.
В том году пришли на Каменный Вражек Игнатий Потемкин, Иона Курносый и Манефа Старая.
— До свиданья, сударыня, — ответила Манефа. — Вот я не на
долгое время
в келарню схожу, люди там меня ждут, а после к вам прибреду, коли позволите.
Горе, что хотелось ей схоронить от людей
в тиши полумонашеской жизни, переполнило ее душу, истерзанную
долгими годами страданий и еще не совсем исцеленную.
После
долгого совещания с Евпраксией Аксинья Захаровна решила гнать Пантелея на тройке обратно
в Комаров и спросить уставницу мать Аркадию, кому
в обители за матушку богомольствуют, а с тех пор на всякий случай читать каноны Иоанну Предтече, скорому помощнику от головной боли, да преподобному Марою, целителю трясавичной болезни.
Бабы да девки тоже хлопочут: гряды
в огородах копают, семена на солнце размачивают, вокруг коровенок возятся и ждут не дождутся Егорьева дня, когда на утренней заре святой вербушкой погонят
в поле скотинушку, отощалую, истощенную от
долгого зимнего холода-голода… Молодежь работает неустанно, а веселья не забывает. Звонкие песни разливаются по деревне. Парни, девки весну окликают...
— Неужели
в самом деле скитам конец наступает? —
в сильном раздумье, после
долгого молчания, спросила Марья Гавриловна.
Про Иргиз говорили: знаком был он матери Манефе; до игуменства чуть не каждый год туда ездила и гащивала
в тамошних женских обителях по месяцу и
дольше… Василий Борисыч также коротко знал Иргизские монастыри. Долго он рассуждал с Манефой о благолепии тамошних церквей, о стройном порядке службы, о знаменитых певцах отца Силуяна, о пространном и во всем преизобильном житии тамошних иноков и стариц.
С тех пор семицкие кумушки живут душа
в душу целых три дня, вплоть до Троицы. Случается, однако, что
долгий язычок и до этого короткого срока остужает семицкое кумовство… Недаром говорится пословица: «Кукушку кстили, да языка не прикусили».
— А вы на то не надейтесь, работайте без лени да без волокиты, — молвила Манефа. — Не долго спите, не долго лежите, вставайте поране, ложитесь попозже, дело и станет спориться… На ваши работы
долгого времени не требуется, недели
в полторы можете все исправить, коли лениться не станете… Переходи ты, Устинья,
в келью ко мне, у Фленушки
в горницах будете вместе работать, а спать тебе
в светелке над стряпущей… Чать, не забоишься одна?.. Не то Минодоре велю ложиться с тобой.
День к вечеру склонялся, измучилась Фленушка писавши, а Манефа, не чувствуя устали, бодро ходила взад и вперед по келье, сказывая, что писать. Твердая, неутомимая сила воли виднелась и
в сверкающих глазах ее, и
в разгоревшихся ланитах, и
в крепко сжатых губах. Глядя на нее, трудно было поверить, что эта старица не
дольше шести недель назад лежала
в тяжкой смертной болезни и одной ногой
в гробу стояла.
— Ну, с Богом… — после
долгого молчанья сказал Патап Максимыч, продолжая глядеть
в окно. — Отправляйся.
— Когда бы прогнал, денег бы не дал,
долгов не скостил бы [Скостил — сложил с костей долой (на счетах), то же, что похерил, уничтожил, сквитал.], —
в сильном смущеньи отвечал отцу Алексей. — Сам видел, батюшка, какую сумму препоручил он мне.
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на
долгое время, — помнишь, как он на Ветлугу с теми плутами ездил.
В ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас после того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
—
В дальни места придется отъехать, — молвил Алексей. — На
долгое время…
— И то надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей
в дому меньше станет: много еще Паранька родительского хлеба не отработала. Хоть бы годок, другой еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает… Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки
долга песня, а без бабы какое хозяйство
в дому!.. На старости лет останешься, пожалуй, один, как перст — без уходу, без обиходу.
— Да так как я теперича, значит, место себе получил по пароходной части и надобно мне
в дальню отлучку на
долгое время, так мне бы трехгодовый пачпорт надо получить, — начал Алексей.
Опричь того, сготовила Никитишна ботвинье борщевое с донским балыком да со свежей осетриной, двухаршинные сочные кулебяки, пироги подовые с моло́ками да с вязигой, пироги
долгие с тельным из щуки, пироги вислые с семгой да с гречневой кашей, судаки под лимоны, белужью тешку с хреном да с огурцами, окуней
в рассоле, жареных лещей с карасями, оладьи с медом, левашники с малиновым вареньем…
Долго шла меж приятелей веселая беседа… Много про Керженски скиты рассказывал Патап Максимыч, под конец так разговорился, что женский пол одна за другой вон да вон. Первая Груня,
дольше всех Фленушка оставалась. Василий Борисыч часто говорил привычное слово «искушение!», но
в душе и на уме бродило у него иное, и охотно он слушал, как Патап Максимыч на старости лет расходился.
Патап Максимыч не на
долгое время и Парашу
в Комаров отпускал, позволял даже ей с матерями съездить
в леса на богомолье и
в ночь на Владимирскую [Июля 23-го.] невидимому граду Китежу поклониться…
Та клялась всеми угодниками, что видела, как ранним утром
в день Благовещенья черти Егориху, ровно шубу
в Петровки, проветривали: подняли ведьму на возду́си и
долгое время держали вниз головою, срам даже смотреть было.
Глаз не сводя, смотрит он
в даль по Волге, глядит, как из-за бледно-желтой, заметавшей чуть не половину реки косы легко и свободно выплывают один за другим низóвые пароходы, увлекая за собой
долгие, легкие, уемистые баржи.
— Делать, видно, нечего,
в духовской так
в духовской, — после
долгого раздумья сказал Алексей.
— Слышали, матушка, слышали и немало потужили, — сказал Марко Данилыч. — Дунюшка у меня
долгое время глаз осушить не могла. Подруги ведь, вместе
в вашей обители росли, вместе обучались.
Не по силам становилась и княжне петербургская жизнь, после
долгих и слезных просьб отпустил ее Лопухин на безмятежное житие
в подмосковное свое именье, Гуслицкую волость [Гуслицы, или Гуслицкая волость (
в нынешнем Богородском уезде Московской губернии), и
в начале XVIII столетия, как и теперь, заселена была почти сплошь раскольниками.].
— Ин быть по-твоему, — решила игуменья. — А матушку Арсению за
долгое расставанье с племянницей маленько повеселю: сарафан сошью да шубу справлю. Лисий мех-от, что прошлого года Полуехт Семеныч от Макарья привез, пожертвую на шубку ей. Самой мне не щеголять на старости лет, а матушку Арсению лисья-то шубка потешит… А кого же
в Казань-то послать?
Ринулся молодец на высокую грудь… и долго и горячо сжимали они друг друга
в объятьях…
Долгий поцелуй ровно спаял распаленные страстью уста.
Местами
в Ильин день,
в дожинки (конец жатвы),
в Семен-день (1 сентября) бывают хороводы, но небольшие, и водят их непó
долгу.] хоронить…
Ведомо вам, что
в мимошедшем седьмь тысящ триста пятьдесят седьмом году, ианнуария
в третий день, на память святого пророка Малахии, господин митрополит всех древлеправославных христиан по
долгу своего пастырства, помощь желая сотворить всем
в Российской державе пребывающим древлеправославным христианам, столь изнемогшим
в проявлении духовных чинов, по совету всего освященного собора, рукоположил во епископа на Симбирскую епархию господина Софрония, и для общей пользы смотрительно препоручил ему на время правление и прочих мест
в России, на что и снабдил его своею святительскою грамотою.
Поначалу невместимо было слово о таковом событии, но по
долгом рассуждении и по многих изысканиях
в книгах святоотеческих, некие от здешних обителей удостоверились во истине явившейся зарубежной митрополии и с духовною радостию прияли рукоположенного во епископы Софрония и поставленных от него пресвитеров.
Полночь небо крыла, слабо звезды мерцали
в синей высоте небосклона. Тихо было
в воздухе, еще не остывшем от зноя
долгого жаркого дня, но свежей отрадной прохладой с речного простора тянуло… Всюду царил бесшумный, беззвучный покой. Но не было покоя на сердце Чапурина. Не спалось ему
в беседке… Душно… Совсем раздетый, до самого солнышка простоял он на круче, неустанно смотря
в темную заречную даль родных заволжских лесов.
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На
долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других
долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Служив отлично-благородно, //
Долгами жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И
в Летний сад гулять водил.
Она его не подымает // И, не сводя с него очей, // От жадных уст не отымает // Бесчувственной руки своей… // О чем теперь ее мечтанье? // Проходит
долгое молчанье, // И тихо наконец она: // «Довольно; встаньте. Я должна // Вам объясниться откровенно. // Онегин, помните ль тот час, // Когда
в саду,
в аллее нас // Судьба свела, и так смиренно // Урок ваш выслушала я? // Сегодня очередь моя.
Поедет ли домой: и дома // Он занят Ольгою своей. // Летучие листки альбома // Прилежно украшает ей: // То
в них рисует сельски виды, // Надгробный камень, храм Киприды // Или на лире голубка // Пером и красками слегка; // То на листках воспоминанья, // Пониже подписи других, // Он оставляет нежный стих, // Безмолвный памятник мечтанья, // Мгновенной думы
долгий след, // Всё тот же после многих лет.