Неточные совпадения
В песчаных ложах заволжских речек
воды круглый год вдосталь; есть такие, что зимой не мерзнут: летом
в них
вода студеная, рука не терпит, зимой пар от нее.
На таких-то речках и настроили заволжские мужики токарен: поставит у
воды избенку венцов
в пять,
в шесть, запрудит речонку, водоливное колесо приладит, привод веревочный пристегнет, и вертит себе такая меленка три-четыре токарных станка зараз.
Притаив дыханье, глаз не спускали они с чашки, наполненной
водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой
вода колыхнется и небо растворится; глянь
в раскрытое на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
Аксинья Захаровна с дочерьми и канонница Евпраксия с утра не ели, дожидаясь святой
воды. Положили начал, прочитали тропарь и, налив
в чайную чашку
воды, испили понемножку. После того Евпраксия, еще три раза перекрестясь, взяла бурак и понесла
в моленну.
—
В часовне аль на дому у кого воду-то святили? — садясь на диван, спросила у мужа Аксинья Захаровна.
— Кушай, батюшка, на здоровье, кушай,
воды в самоваре много. Свеженького не засыпать ли? — молвила Аксинья Захаровна.
— Поставили, матушка, истинно, что поставили, — говорила Евпраксия. — На Богоявленье
в Городце
воду святил, сам Патап Максимыч за вечерней стоял и
воды богоявленской домой привез. Вон бурак-от у святых стоит. Великим постом Коряга, пожалуй, сюда наедет, исправлять станет, обедню служить. Ему, слышь, епископ-от полотняную церковь пожаловал и одикон, рекше путевой престол Господа Бога и Спаса нашего…
Баня стояла
в ряду прочих крестьянских бань за деревней, на берегу Шишинки, для безопасности от пожару и чтобы летом, выпарившись
в бане, близко было окунуться
в холодную
воду речки.
Любит русский человек, выпарившись, зимой на снегу поваляться, летом
в студеной
воде искупаться.
— Эх вы, умные головы, — крикнула она, вслушавшись
в мирские речи, — толкуют, что
воду толкут, а догадаться не могут. Кто что ни скажет, не под тот угол клин забивает… Слушать даже тошно.
Воды в той степи мало, иной раз два дня идешь, хотя б калужинку какую встретить; а как увидишь издали светлую водицу, бежишь к ней бегом, забывая усталость.
Стоит там глубокое озеро да большое, ровно как море какое, а зовут то озеро Лопонским [Лоп-Нор, на островах которого и по берегам, говорят, живет несколько забеглых раскольников.] и течет
в него с запада река Беловодье [Ак-су — что значит по-русски белая
вода.].
Кажется, как к нашим местам бы да такие
воды, каждый бы нищий тысячником
в один год сделался.
От тяжести идущего человека зыбун ходенем ходит, и вдруг иногда
в двух, трех шагах фонтаном брызнет
вода через едва заметную для глаза продушину.
Вот светится маленькая полынья на грязно-зеленой трясине. Что-то вроде колодца.
Вода с берегами вровень. Это «окно». Беда оступиться
в это «окно» — там бездонная пропасть. Не
в пример опасней «окон» «вадья» — тоже открытая круглая полынья, но не
в один десяток сажен ширины. Ее берега из топкого торфяного слоя, едва прикрывающего
воду. Кто ступит на эту обманчивую почву, нет тому спасенья. «Вадья» как раз засосет его
в бездну.
Напрасно отмахивается он передними лапами — не отстанет от него строка, пока, огрызаясь и рыча на весь лес, кувыркаясь промеж деревьев, не побежит Мишенька до
воды и не погрузнет
в ней головою.
Он же носит
воду и должен все прибрать и убрать
в зимнице, а когда запасы подойдут к концу, ехать за новыми
в деревню.
Дядя Онуфрий меж тем оделся как следует, умылся, то есть размазал
водой по лицу копоть, торопливо помолился перед медным образком, поставленным
в переднем углу, и подбросил
в тепленку еще немного сухого корневища [Часть дерева между корнем и стволом или комлем.].
— Позвать, отчего не позвать! Позову — это можно, — говорил дядя Онуфрий, — только у нас николи так не водилось… — И, обратясь к Петряю, все еще перемывавшему
в грязной
воде чашки и ложки, сказал: — Кликни ребят, Петряюшка, все, мол, идите до единого.
Еще
в песке находят,
воду с той стрелки пьют от рези
в животе…
Льстило его самолюбию, когда, бывая
в той часовне за службой, становился он впереди всех, первый подходил к целованию Евангелия или креста, получал от беглого попа
в крещенский сочельник первый кувшин богоявленской
воды,
в Вербну заутреню первую вербу,
в Светло воскресенье перву свечу…
Меж тем заводской барин, убоясь русской стужи, убрался
в чужие края, на теплые
воды, забыв про петровскую свою работу и про маленького Колышкина. Забыл бы и Русь, да не мог: из недр ее зябкий барин получал свои доходы.
Только!.. Вот и все вести, полученные Сергеем Андреичем от отца с матерью, от любимой сестры Маринушки. Много
воды утекло с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке,
в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался… Кровь не
вода.
— А чего ради
в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую
воду плутов вывести… А к тебе
в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
Кто эти другие, не сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный
в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча так и заморозит… «Возможно ль такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? — думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу я вас на свежую
воду!..»
В городах запрещено употреблять скалу на крыши
в предупреждение пожаров, но по деревням она до сих пор
в большом употреблении.], утверждались на застрехах и по большей части бывали с «полицами», то есть с небольшими переломами
в виде полок для предупреждения сильного тока дождевой
воды.
— Когда это будет, про то еще сорока на
воде хвостом писала, — молвила Фленушка. — Матушка не один год еще продумает да по всем городам письма отписывать будет, подобает, нет ли архиерею облаченье строить из шерсти. Покаместь будут рыться
в книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
— Поглядела бы ты на нее! — усмехнувшись, ответила Фленушка. — Бывало, здесь
водой ее не замутишь, а
в деревне так развернулась, что только ой.
Трудницы меж тем таскали из колодца
воду по кельям, скоблили скребками крыльца, подтирали
в кельях и
в сенях натоптанные с вечера следы.
Вода,
в которую он пущен, считается
в простонародье целебною.], другая — напоить ее вином, наперед заморозив
в нем живого рака, третья учила — деревянным маслом из лампадки всю ее вымазать, четвертая — накормить овсяным киселем с воском, а пятая уверяла, что нет ничего лучше, как достать живую щуку, разрезать ее вдоль и обложить голову матушке, подпаливая рыбу богоявленской свечой.
— С послезавтраго горянщину помаленьку надо
в Городец подвозить, — сказал Патап Максимыч. — По всем приметам, нонешний год Волга рано пройдет. Наледь [Вешняя
вода поверх речного льда.] коням по брюхо… Кого бы послать с обозом-то?
«И Алексей знает, и Пантелей знает… этак, пожалуй,
в огласку пойдет, — думал он. — А народ ноне непостоянный, разом наплетут… О, чтоб тя
в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы с Сергеем Андреичем выводить их на свежую
воду, напрасно и Дюкову деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки — один бы конец… А приехали б опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!..»
Ровно живой
воды хлебнула Настя, когда велели ей сряжаться
в Комаров. Откуда смех и песни взялись. Весело бегает, радостно суетится — узнать девки нельзя. Параша — та ничего. Хоть и рада
в скит ехать, но таким же увальнем сряжается, каким завсегда обыкла ходить.
Где ступит Яр-Хмель — там несеяный яровой хлеб вырастает, глянет Ярило на чистое поле — лазоревы́ цветочки на нем запестреют, глянет на темный лес — птички защебечут и песнями громко зальются, нá
воду глянет — белые рыбки весело
в ней заиграют.
Алексей как
воды в рот набрал. Смотрит
в окно, сам ни словечка.
— А что ж ей? — вскрикнула Фленушка. — Ноги твои мыть да
воду с них пить?.. Ишь зазнайка какой!.. Обули босого
в сапоги — износить не успел, а уж спеси на нем, что сала на свинье, наросло!.. Вспомни, — стоишь ли весь ты мизинного ее перстика?.. Да нечего рыла-то воротить — правду говорю.
«Что это? — думает она. — Обаянье ль какое, мечта ли от сряща беса полуденного?.. Иль виденье, от небесных селений ниспосланное?.. Или впрямь то живой человек?.. Волос
в волос — две капли
воды!.. Что же это за диво такое!»
Лежит Настя, не шелохнется; приустали резвы ноженьки, притомились белы рученьки, сошел белый свет с ясных очей. Лежит Настя, разметавшись на тесовой кроватушке — скосила ее болезнь трудная… Не дождевая
вода в Мать-Сыру Землю уходит, не белы-то снеги от вешнего солнышка тают, не красное солнышко за облачком теряется — тает-потухает бездольная девица. Вянет майский цвет, тускнет райский свет — красота ненаглядная кончается.
Вошла Никитишна.
В одной руке несла стакан с
водой,
в другой кацею с жаром и ладаном. Стакан поставила на раскрытое окно, было бы
в чем ополоснуться душе, как полетит она на небо… Кацеéю трижды покадила Никитишна пóсолонь перед иконами, потом над головой Насти. Вошла с книгой канонница Евпраксея и, став у икон, вполголоса стала читать «канон на исход души».
Никитишна сама и мерку для гроба сняла, сама и постель Настину
в курятник вынесла, чтоб там ее по три ночи петухи опели… Управившись с этим, она снаружи того окна,
в которое вылетела душа покойницы, привесила чистое полотенце, а стакан с
водой с места не тронула. Ведь души покойников шесть недель витают на земле и до самых похорон прилетают на место, где разлучились с телом. И всякий раз душа тут умывается, утирается.
Она сама снесла их за околицу и там с молитвой пустила по живой
воде —
в речку кинула.
— Ну, матушка, с тобой говорить, что
воду решетом носить, — молвил с досадой Василий Борисыч. — Что
в книге-то писано?.. «Морские плоды». Так ли?..
Вода его тоже слывет
в народе целебной.
— Не то чтобы по какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть
в наших лесах, выплывай, говорит, на большую
воду, ищи себе место лучше… А я, говорит, тебя ни
в чем не оставлю. Если, говорит, торговлю какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
Она у Молявиных пароход купила, «Соболь» прозывается, восемьдесят сил, буксирный, плавал всего только три
воды, строен
в Сóромове у Бенардаки [Пароходный завод близ Нижнего, на Волге, возле дер. Сóромовой.].
И стал Карпушка не Карпушка, а Карп Алексеич. Удельного голову
в руки забрал, старшин зá бороды стал потряхивать. У него вся волость: ходи как линь по дну, а
воды замутить не моги.
— Смотри только, Алексеюшка, с Карпушкой-то не больно зарывайся! — молвил Трифон. — У него ведь всяко лыко
в строку. Чуть обмолвишься, разом к ответу… А ведь он рад-радехонек всех нас
в ложке
воды утопить… Памятлив, собака!
А как был он по пословице «несчастлив
в игре, да счастлив
в любви», так и на это счастье деньги понадобились и, бывало, из кармана, как по вешней
воде, уплывали…
В полое через все лето остается залившаяся во время весеннего разлива
вода.
Заводь — узкий полой, отделенный от реки узенькою гривкой, за которою заливная
вода стоит до усышки.] и черными рядами больших двужилых бревенчатых изб
в многочисленных заволжских деревушках…