Неточные совпадения
Большой, недавно построенный
дом Чапурина стоял середь небольшой деревушки.
Отец тысячник выдаст замуж в
дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться, на то будут работницы; оттого на белой работе да на книгах
больше они и сидели.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином
доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту
большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
Брал ее парень хороший, из соседней деревни Быдреевки, но из бедного
дома, из
большой семьи — шестериками в рекрутском списке стояли.
С той поры стала Никитишна за хорошее жалованье у того барина жить, потом в другой
дом перешла, еще побогаче, там еще
больше платы ей положили.
Поставила Никитишна домик о край деревни, обзавелась хозяйством, отыскала где-то троюродную племянницу, взяла ее вместо дочери, вспоила, вскормила, замуж выдала, зятя в
дом приняла и живет теперь себе, не налюбуется на маленьких внучат, привязанных к бабушке
больше, чем к родной матери.
Таким образом, например, в Семеновском уезде Нижегородской губернии есть
большие населенные пространства, носящие названия Красной и Черной Раменей.], проживал он в небольшой деревушке
домов в двадцать, Вихорево прозывается.
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к
дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам
дом покидаю на месяц и на два, и
больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
На другой день, рано поутру, Патап Максимыч случайно подслушал, как паломник с Дюковым ругательски ругали Силантья за «лишние слова»… Это навело на него еще
больше сомненья, и, сидя со спутниками и хозяином
дома за утренним самоваром, он сказал, что ветлужский песок ему что-то сумнителен.
И казначей отец Михей повел гостей по расчищенной между сугробами, гладкой, широкой, усыпанной красным песком дорожке, меж тем как отец гостиник с повозками и работниками отправился на стоявший отдельно в углу монастыря
большой, ставленный на высоких подклетах гостиный
дом для богомольцев и приезжавших в скит по разным делам.
Из этой стаи выдавалась вперед
большая пятистенная [Пятистенной избой, пятистенным
домом зовут строение, состоящее из двух срубов.] ее келья, с пятью окнами на лицо, по два на каждой боковой стене.
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все
больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а
дома ровно сурок какой.
Явились наследники, были предъявлены векселя покойника. Марья Гавриловна продала фабрику, разделалась со всеми без споров. У ней осталось
больше двухсот тысяч наличными да
дом полная чаша.
— И в миру смирение хвалы достойно, — говорила Манефа, опустив глаза и
больше прежнего понизив голос. — Сказано: «Смирением мир стоит: кичение губит, смирение же пользует… Смирение есть Богу угождение, уму просвещение, душе спасение,
дому благословение, людям утешение…»
— Не о чем тебе, Алексеюшка, много заботиться. Патап Максимыч не оставит тебя. Видишь сам, как он возлюбил тебя. Мне даже на удивленье…
Больше двадцати годов у них в
дому живу, а такое дело впервой вижу… О недостатках не кручинься — не покинет он в нужде ни тебя, ни родителей, — уговаривал Пантелей Алексея.
Глаз почти не смыкая после длинного «стоянья» Великой субботы, отправленного в моленной при
большом стеченьи богомольцев, целый день в суетах бегала она по
дому.
— Расскажи ты мне, Алексей Трифоныч, расскажи, родной, как поживают они, мои ластушки, как времечко коротают красавицы мои ненаглядные? — пригорюнясь, спрашивала она гостя, сидевшего за
большой сковородкой яичницы-глазуньи. — Как-то они, болезные мои, у батюшки в
дому взвеселяются, поминают ли про нашу обитель, про матушек да про своих советных подружек?
— Право, не знаю, матушка, что и сказать вам на́ это, — ответил Василий Борисыч. — Больно бы пора уж мне в Москву-то. Там тоже на Петров день собрание думали делать… Поди, чать, заждались меня. Шутка ли!
Больше десяти недель, как и́з
дому выехал.
Да нет ли еще поблизости от Кожевниковых продажного местечка али
дома большого для Марьи Гавриловны.
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про
большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в
дом принес».
— А ты молчи, да слушай, что отец говорит. На родителя
больше ты не работник, копейки с тебя в
дом не надо. Свою деньгу наживай, на свой домок копи, Алексеюшка… Таковы твои годы пришли, что пора и закон принять… Прежде было думал я из нашей деревни девку взять за тебя. И на примете, признаться, была, да вижу теперь, что здешние девки не пара тебе… Ищи судьбы на стороне, а мое родительское благословение завсегда с тобой.
Дом большой, каменный, в два яруса, с зеркальными стеклами в окнах, густо уставленных цветами, с резными дубовыми дверями подъезда.
Дом у него стоял
большой, пятистенный, о двух ярусах, с боковушами и светлицами; убран не так богато, как Чапуринский, однако ж походил на городской купеческий
дом средней руки.
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки, что в
дому у Патапа Максимыча
больше жить он не будет и что все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем как о сыне, что-то такое больно хорошее на стороне для него замышляет…
— Дело-то óпасно, — немного подумав, молвил Василий Борисыч. — Батюшка родитель был у меня тоже человек торговый, дела
большие вел. Был расчетлив и бережлив, опытен и сметлив… А подошел черный день, смешались прибыль с убылью, и пошли беда за бедой. В два года в доме-то стало хоть шаром покати… А мне куда перед ним? Что я супротив его знаю?.. Нет, Патап Максимыч, не с руки мне торговое дело.
— В городе станем жить, в
большом каменном
доме, — говорила ей Марья Гавриловна, принимаясь за укладыванье. — Весело будет нам, Таня, народу там много, будем кататься в коляске на хороших лошадях, по реке на пароходе поедем кататься… Видала ль ты пароходы-то?.. Да нет, где тебе видать!.. Вот увидишь, Таня, у меня теперь свой пароход и свой
дом будет. Весело будем жить, Танюшка, весело.
Взял извозчика и к маклеру… Пробыл у него
больше часа. У Патапа Максимыча негде было ему деловым порядкам научиться… Обещав хорошую плату, расспросил маклера, как пишут доверенности, как покупают и продают
дома, пароходы, как в купцы приписываются, да уж кстати спросил и о том, нет ли у него на примете хорошего капитана на «Соболь».
— Получивши деньги, родитель-батюшка сам мне сказал: «В расчете, говорит, мы с тобой, на родителей
больше ты не работник. Ни единой копейки, говорит, в
дом с тебя
больше не надо…»
— Двадцать два года ровнехонько, — подтвердил Самоквасов. — Изо дня в день двадцать два года… И как в
большой пожар у нас
дом горел, как ни пытались мы тогда из подвала его вывести — не пошел… «Пущай, — говорит, — за мои грехи живой сгорю, а из затвора не выйду». Ну, подвал-от со сводами, окна с железными ставнями — вживе остался, не погорел…
Только б их не тревожили, только б у них на
дому треб не справляли, вдвое, втрое
больше дадут, чем самый усердный церковник за исправление треб.
— Да-с. Вот хоша тетенька ваша и осуждает нас за нашу торговлю, а ихняя-то коммерция, видно, посходней нашей будет, — с усмешкой сказал Феклист Митрич. — По чести вам доложить, четвертый год сбираюсь крышу на
доме перекрыть, да не могу с деньгами сколотиться, а они целыми улицами
дома покупают. Ой, куда много денег по скитам-то лежит, а у вашей тетеньки
больше всех!