Неточные совпадения
— Слушай, тятя, что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не
узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед
ним говорил. — Давно я о том думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я
Богу воздать… Как думаешь ты, тятя?.. А?..
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток
Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей…
Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди
они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
В ногах валялась она перед Платонидой и даже перед Фотиньей, Христом-Богом молила
их сохранить тайну дочери. Злы были на спесивую Матренушку осиповские ребята, не забыли ее гордой повадки, насмешек ее над
их исканьями…
Узнали б про беду, что стряслась над ней, как раз дегтем ворота Чапурина вымазали б… И не снес бы старый позора, все бы выместил на Матренушке плетью да кулаками.
Хоть заработки у лесников не
Бог знает какие, далеко не те, что у недальних
их соседей, в Черной рамени да на Узоле, которы деревянну посуду и другую горянщину работают, однако ж и
они не прочь сладко поесть после трудов праведных.
— Живет у меня молодой парень, на все дела руки у
него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком
его сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся
он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет, вот и хочу я этому самому приказчику не вдруг, а так,
знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там что
Бог даст…
— Надежный человек, — молвил Патап Максимыч. — А говорю это тебе, отче, к тому, что если,
Бог даст, уверюсь в нашем деле, так я этого самого Алексея к тебе с известьем пришлю.
Он про это дело
знает, перед
ним не таись. А как будет
он у тебя в монастыре, покажи ты
ему все свое хозяйство, поучи парня-то… И
ему пригодится, и мне на пользу будет.
— Слава
Богу, — отвечала Манефа, — дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется хорошие барыши получить, только не
знает, как к сроку поспеть. Много ли времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не
знает, управится ли… К тому ж перед самым Рождеством горем
Бог его посетил.
— Дай
Бог здоровья Якиму, как бишь
его — Прохорыч, что ли, — набожно перекрестясь, сказала Аксинья Захаровна. — Как
ему от всякого зла обороны не
знать!.. Все страны произошел, всяких делов нагляделся, всего натерпелся.
Настя глядела непразднично… Исстрадалась она от гнета душевного… И
узнала б, что замыслил отец, не больно б тому возрадовалась… Жалок ей стал трусливый Алексей!.. И то приходило на ум: «Уж как загорелись глаза у
него, как зачал
он сказывать про ветлужское золото… Корыстен!.. Не мою, видно, красоту девичью, а мое приданое возлюбил погубитель!.. Нет, парень, постой, погоди!.. Сумею справиться. Не хвалиться тебе моей глупостью!.. Ах, Фленушка, Фленушка!..
Бог тебе судья!..»
— Нет, матушка… Как возможно… Избави
Бог, — сказал Василий Борисыч. — Софрон только при своем месте, в Симбирске, будет действовать — там у
него приятели живут: Вандышевы, Мингалевы, Константиновы — пускай
его с
ними, как
знает, так и валандается. А в наместниках иной будет — человек достойный, — а на место Софрона в российские пределы тоже достойный епископ поставлен — Антоний.
— Губить тебя?.. Не бойся… А
знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев на кровать. —
Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей
его не сокроешь — в могилу пошла… А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом
Богом молила — волосом не трогать тебя.
— Зла не жди, — стал говорить Патап Максимыч. — Гнев держу — зла не помню… Гнев дело человеческое, злопамятство — дьявольское… Однако
знай, что можешь ты меня и на зло навести… — прибавил
он после короткого молчанья. — Слушай… Про Настин грех
знаем мы с женой, больше никто. Если ж, оборони
Бог, услышу я, что ты покойницей похваляешься, если кому-нибудь проговоришься — на дне морском сыщу тебя… Тогда не жди от меня пощады… Попу станешь каяться — про грех скажи, а имени называть не смей… Слышишь?
Чтобы послушать
его, нередко в ту гостиницу езжали такого даже сорта люди, что высидеть час-другой середь черного народу считают за
Бог знать какое бесчестье.
— Не пошлю я за братом, Алешенька.
Бог знает, что у
него на разуме… Может, и грешу… А сдается мне, что
он на мои достатки смотрит завидно… Теперь, поди, еще завиднее будет: прежде хоть думал, что не сам, так дети наследство от меня получат… Нет, не продам
ему «Соболя».
—
Знаю, — ответила Манефа, — и мне про то
они отписывают… Что ж?.. Слава
Богу. Рада за тебя, мать Таисея. Сотенки четыре, не то и вся полтысяча перепадет; люди
они богатые.
— Возьми кого
знаешь, хоть всех бери — дело твое, — сказала Манефа. — Да началь
их хорошенько, чтоб не очень ротозейничали. Не то, до меня не доведя, в погреб на лед озорниц сажай… Ну, прощай, Виринеюшка, не держу тебя, ступай к своим делам, управляйся с
Богом, помогай тебе Господи!
—
Знаешь что, Васенька? — сказал
ему Семен Петрович. — По моему рассужденью, лучше б тебе как можно скорей повенчаться с Прасковьей Патаповной… Ей-Богу!.. Вот бы покаместь я не уехал да Самоквасов Петр Степаныч здесь… Валяй, Васютка, женись!.. Мы бы тебе помогли самокрутку сыграть… Живой бы рукой все обладили… После бы век не
знал, как и благодарить нас… Право, подумай-ка, Васенька!
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь не воду пить. Богатства, слава
Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то
узнать — добрый ли
он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут — тихим, кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что мне боязно…
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь
узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы
их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве
их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас
они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Как
он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, //
Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Потом, что
они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь,
узнавши о такой
их дружбе, пожаловал
их генералами, и далее, наконец,
бог знает что такое, чего уже
он и сам никак не мог разобрать.
Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед
ним, и тогда
бог знает что взбредет в голову.
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал
он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это,
он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за
ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались, как
бог знает чему, освобожденью барина.