Неточные совпадения
Кончилась трапеза… Старицы и рабочие белицы разошлись по кельям, Манефа, присев у растворенного окна на лавку, посадила возле
себя Василья Борисыча. Мать Таифа, мать Аркадия, мать Назарета, еще три инокини из соборных стариц да вся певчая стая стояла перед ними в глубоком молчаньи, внимательно слушая
беседу игуменьи
с московским послом…
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя на писаря в
беседах девичьих, то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж
себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой
с девичьих су́прядок. Право слово, так».
Гости из Городца и городские гости уехали — за пуншами только четверо сидело: сам хозяин, кум Иван Григорьич, удельный голова да Василий Борисыч. Рядом в боковуше, за чайным столом, заправляемым Никитишной, сидели Параша, Груня, Фленушка да Марьюшка. У мужчин повелась
беседа говорливая; в женской горнице в молчанки играли: Никитишна хлопотала за самоваром, Груня к мужским разговорам молча прислушивалась, Параша дремала, Марьюшка
с Фленушкой меж
собой перешептывались да тихонько посмеивались.
То затейник, то балагур, то скромник и строгий постник, то бабий прихвостень и девичий угодник, был он
себе на уме:
с кем ни повстречается, ко всякому в душу без оглобель въедет,
с кем
беседу ни зачнет, всякого на свою сторону поворотит…
Надвинулись сумерки, наступает Иванова ночь… Рыбаки сказывают, что в ту ночь вода подергивается серебристым блеском, а бывалые люди говорят, что в лесах тогда деревья
с места на место переходят и шумом ветвей меж
собою беседы ведут… Сорви в ту ночь огненный цвет папоротника, поймешь язык всякого дерева и всякой травы, понятны станут тебе разговоры зверей и речи домашних животных… Тот «цвет-огонь» — дар Ярилы… То — «царь-огонь»!..
— Так вам и поверили! — возразила Фленушка, отодвигаясь от Параши и давая возле нее место Василью Борисычу. — Не
беседу с нами хотелось вам беседовать, захотелось подслушать, о чем меж
собой девицы говорят по тайности. Знаем вы вас!
А это было не ребячество, а
беседа с собой, с тем истинным, божественным собой, которое живет в каждом человеке.
Неточные совпадения
Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава человек!» И после таких слов
с удвоившеюся гордостию обратитесь к
себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных
бесед с самим
собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Да, как бы не так!
Сестра ее тотчас после чаю позвала ее к
себе в кабинет и, предварительно приласкав ее, что всегда немного пугало Катю, посоветовала ей быть осторожней в своем поведении
с Аркадием, а особенно избегать уединенных
бесед с ним, будто бы замеченных и теткой, и всем домом.
Его тихое посвистывание и
беседы вполголоса
с самим
собою, даже его гладкий, черный, точно чугунный, чепчик волос на голове, весь он вызывал какие-то странные, даже нелепые подозрения: хотелось думать, что он красит волосы, живет по чужому паспорту, что он — эсер, террорист, максималист, бежавший из ссылки.
Было немножко грустно, и снова ощущалось то ласковое отношение к
себе, которое испытал он после
беседы о Безбедове
с Мариной.
Часы осенних вечеров и ночей наедине
с самим
собою, в безмолвной
беседе с бумагой, которая покорно принимала на
себя все и всякие слова, эти часы очень поднимали Самгина в его глазах. Он уже начинал думать, что из всех людей, знакомых ему, самую удобную и умную позицию в жизни избрал смешной, рыжий Томилин.