Неточные совпадения
Кто говорил, что, видно, Патапу Максимычу в волостных головах захотелось сидеть, так он перед выборами мир задабривает, кто полагал, не будет ли у него в тот день какой-нибудь «помочи» [«
Пóмочью», иначе «тóлокой», называется угощенье за работу.
— Да сказывай все
пó ряду, Пантелеюшка, — приставала Таифа. — Коли такое дело, матушка и впрямь его разговорить может. Тоже сестра, кровному зла не пожелает… А поговорить учительно да усовестить человека в напасть грядущего, где другую сыскать сýпротив матушки?
Две заботы у ней: первая забота, чтоб Алексей без нужного дела не слонялся
пó дому и отнюдь бы не ходил в верхние горницы, другая забота — не придумает, что делать с братцем любезным…
Словом не с кем перекинуться: сестра
пóходя дремлет, Евпраксеюшка каноны читает, Аксинья Захаровна день-деньской бродит по горницам, охает, хнычет да ключами побрякивает и все дочерей молиться за тетку заставляет…
— Так-то оно так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне, — сказал на то Алексей. — Мало ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже
пóд Богом ходит… Ну как не станет его, тогда что?.. Опять же, как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
Встал Патап Максимыч, к окну подошел. Ночь темная, небо черное,
пó небу все звезды, звезды — счету им нет. Тихо мерцают, будто играют в бесконечной своей высоте. Задумчиво глядит Патап Максимыч то в темную даль, то в звездное небо. Глубоко вздохнув, обратился к Аксинье Захаровне...
Стукнет Гром Гремучий
пó небу горючим молотом, хлестнет золотой вожжой — и пойдет по земле веселый Яр [Словом Яр означалась весна, а также зооморфическое божество жизни и плодородия, иначе Ярило.
Пó людям ходит Ярило нетóропко, без спеха, ходит он, веселый, по сеня́м, по клетя́м, по высоким теремам, по светлицам, где красные девицы спят.
Вошла Никитишна. В одной руке несла стакан с водой, в другой кацею с жаром и ладаном. Стакан поставила на раскрытое окно, было бы в чем ополоснуться душе, как полетит она на небо… Кацеéю трижды покадила Никитишна
пóсолонь перед иконами, потом над головой Насти. Вошла с книгой канонница Евпраксея и, став у икон, вполголоса стала читать «канон на исход души».
Как ножом
пó сердцу полоснуло Алексея от этих слов старорусского «жáльного плача»… Заговорила в нем совесть, ноги подкосились, и как осиновый лист он затрясся… Мельтешит перед ним длинный поезд кибиток, таратаек, крестьянских телег; шагом едут они за покойницей…
Уж
пóд вечер, когда разошлись по домам поминальщики, вышел он из боковуши и увидал Пантелея. Склонив голову на руки, сидел старик за столом, погруженный в печальные думы. Удивился он Алексею.
— Как не сделают? — возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова
пó муже была. Овдовевши, что мое же дело, поехала она на Иргиз погостить. Там в Покровском монастыре игуменья, матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
В тот день
пóд вечер, одни, без молодцев, сбираются девушки.
Пущай у сына руки золотые, пущай всем знаемо, что другого такого токаря за Волгой нет и не бывало — да ведь
пóтом и руками у белорукого богача в честь не войдешь.
Слыхал Алексей, что перевоз через Волгу
пóд городом не совсем исправен, что паромов иной раз не хватает, оттого и обгонял он вереницу возов, тяжело нагруженных разною крестьянской кладью и медленно подвигавшихся по песчаной дороге, проложенной середь широкой зеленой поймы.
Неподалеку двое, сидя за селянкой, ладят дело о
пóставке пшена из Сызрани до Рыбной; один собеседник богатый судохозяин, другой кладчик десятков тысяч четвертей зернового хлеба.
— По-моему, не надо бы торопиться — выждать бы хорошей цены, — заметил Сергей Андреич. — Теперь на муку цены шибко пошли
пóд гору, ставят чуть не в убыток… В Казани, слышь, чересчур много намололи… Там, брат, паровые мельницы заводить теперь стали… Вот бы Патапу-то Максимычу в Красной Рамени паровую поставить. Не в пример бы спорей дело-то у него пошло. Полтиной бы на рубль больше в карман приходилось.
С
пáрнями девки заигрывают: кого в затылок кулаком, кого ладонью вдоль спины изо всей мочи, кому жбан квасу нá голову, коли вздумает девичьи разговоры под окнами подслушивать, — Карпу Алексеичу ни привета, ни ответа: молча поклонятся писарю девки низким поклоном, сами не улы́бнутся писарю и тотчас и в сторону.
А
пóд вечер все рассказала матери: про гульбу свою с Морковкиным, про надежду писарихой быть, жить-поживать в холе, в почете, в великом богачестве…
А
пóд вечер каждый с зазнобушкой в кустики…
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она
пó мосту [Мостом называют большие холодные сени между переднею и заднею избами, в иных местах — только пол в этих сенях.] к чулану, где у нее с сестрой постель стояла. Как на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и крикнул дочь.
Первый летний уповодок от восхода солнца и перекуски (ломоть хлеба) до завтрака (то есть с четырех или пяти часов до восьми часов утра); второй — от завтрака до обеда (с восьми часов до полудня); третий — от обеда до
пáуженки (еда между обедом и ужином), то есть от полудня до трех или четырех часов пополудни; четвертый — от пауженки до солнечного заката и ужина, то есть до восьми или девяти часов.
Там передо всеми иконами горели пудовые ослопные [Старинное слово: свеча, величиной в ослó
п.
Жигарев посмелей меня был, да и пьян же к тому, даром что Страстная,
пóлы в зубы, да, не говоря худого слова, мах в окошко…
Игумен так и замахал руками: «Не хочу, значит: не благословляю…» А Парфений ему: «Без того нельзя, отче святый, грязи нарастет паче меры, а полы подмывать дело не мужское, ни один
пóслушник за то не возьмется.
А стары обычаи преставлять не годится — ропот и смущение могут быть большие, молва
пó людям пойдет — в Иониной-де обители новшествá возлюбили — в старине, значит, не крепки.
— «Так я
пóд вечер наряжу, святый отче…» А игумен опять то же слово: «Как знаешь!..» На другой день поу́тру опять к нему отец Парфений приходит, глядит, а игумен так и рыдает, так и разливается-плачет…
На что ни оглянись, все
пóд гору катится, все другими перебито.
По ночам вздыхает, тоскует; станет поутру Таня постель оправлять, думка [Думка — маленькая подушка, подкладываемая
пóд щеку.] хоть выжми — мокрехонька вся.
От кобей и волхвований Егорихи честны́е старицы святыми молитвами скит ограждали, а белицам строго-настрого наказывали не то что говорить с нею, не глядеть даже на кудесницу, угрожая за ослушание по́мстою [
Пóмста — наказание, мщение.] от Господа…
И солнышко сегодня тихо течет
пó небу…
Там обведут нас
пóсолонь, Исайю петь не станут, чашу растопчешь, молитвы поп прочитает те ж самые, что и в часовне [У старообрядцев и единоверцев при совершении брака вокруг налоя ходят по солнцу.
—
Пóставка хорошая!.. Почем с пуда-то?..
— Да что ты тарахтишь, старая? — с сердцем молвила, остановясь перед ней, Манефа. — Вертит языком, что веретеном, вяжет, путает, мотает, плутает — понять невозможно. Сказывай толком:
пó ряду все говори.
— За нынешний-от день я не боюсь, — молвила Манефа, — а что будет после, если
пó лесу огонь разойдется да в нашу сторону пойдет?
— У нас на деревне сказывают, что охотник один осенью
пó лесу ходил, — начала Марьюшка головщица.
Далеко раздавалась
пó лесу громкая, протяжная речь ее...
А вовсе не Парашины речи-желанья Василью Борисычу она говорила. Высмотрев украдкой, что было в лесочке, вздумалось Фленушке и эту парочку устроить. Очень любила такие дела, и давно ей хотелось не свою, так чужую свадьбу уходом сыграть. По расчетам ее, дело теперь выпадало подходящее: влез
пó пояс Василий Борисыч — полезет по горло; влезет по горло — по́ уши лезь;
пó уши оку́нется — маковку в воду… Того хочет Флена Васильевна, такова ее девичья воля.
— Ныне слабость
пó людям пошла.
Свист и визг разносились
пó лесу.
Пóд вечер купанье: в одном яру плавают девушки с венками из любистка на головах, в другом — молодые парни… Но иной молодец, что посмелее, как почнет отмахивать руками по сажени, глядь, и попал в девичий яр, за ним другой, третий… Что смеху, что крику!.. Таково обрядное купанье на день Аграфены Купальницы.
Город ли то Кидиш, что во дни стародавние от «поганой рати» спасен был Ильей Муромцем, славный ли город
Пóкидыш, куда ездил богатырь Суровец Суздалец гостить-пировать у ласкового князя Михайлы Ефимонтьевича, не отсюда ль ветлужский князь Никита Байборода чинил набеги на земли московские, пробираясь лесами до Соли Галицкой, — молчат преданья [Былины об Илье Муромце и про Суровца Суздальца.
— «Аще ли какой человек обещается идти в той град Китеж, и неложно от усердия своего поститися начнет, и
пóйдет во град, и обещается тако: аще гладом умрети, аще ины страхи претерпети, аще и смертию умрети, не изыти из него, и такового человека приведет Господь силою своею в невидимый град Китеж и узрит он той град не гаданием, но смертныма очима, и спасет Бог того человека, и стопы его изочтены и записаны ангелами Господними в книзе животней».
На краю града, сказывал паренек, стоит монастырь, вошел он туда, сидят старцы, трапе́зуют, дело-то
пóд вечер было…
— Да ты
пáзори-то видел ли когда? — спросил у него грамотей.
— Не пожертвуете ли, православные, на свечи, на ладан благоверному князю Георгию, преподобным отцам сего града Китежа, — раздался густой, несколько осиплый голос над расположившимися
пó берегу озера слушать ночной звон китежских колоколов. Оглянулся Василий Борисыч — отец Варсонофий.
— Раненько бы еще, матушка, помышлять о том, — сухо отозвался Марко Данилыч. — Не перестарок, погодит… Я ж человек одинокий… Конечно, Дарья Сергеевна за всеми порядками
пó дому смотрит, однако же Дуня у меня настоящая хозяйка… В люди, на сторону, ни за что ее не отдам, да и сама не захочет покинуть меня, старого… Так ли, Дунюшка?
Промчавшийся пожар
пó лесу ее беспокоил.
Работные белицы то и дело сновали между моленной и келарней и крыли скатертями расставленные
пó двору столы для прихожих богомольцев.
—
Пó ряду сказывай, с того часу зачинай, как и́з дому отправились, — строго молвила ей.