— Пожалуйста, оставьте, Порфир Порфирыч, — проговорила хозяйка. — Какое нам дело до других и какое мы имеем право мешать человеку?.. Наконец, я вас прошу, Порфир Порфирыч…
Человек пишет, а вдруг вы ввалитесь, — кому же приятно в самом деле?
Неточные совпадения
—
Пишет? Та-ак… — тянул гость и с упрямством пьяного
человека добавил: — А я все-таки пойду и познакомлюсь, черт возьми… Что же тут особенного? Ведь я не съем.
— Да-с, а теперь я
напишу другой рассказ… — заговорил старик, пряча свой номер в карман. — Опишу молодого
человека, который, сидя вот в такой конурке, думал о далекой родине, о своих надеждах и прочее и прочее. Молодому
человеку частенько нечем платить за квартиру, и он по ночам
пишет,
пишет,
пишет. Прекрасное средство, которым зараз достигаются две цели: прогоняется нужда и догоняется слава… Поэма в стихах? трагедия? роман?
— Молодой
человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что: у вас есть богатство. Да… Вы его не знаете, как все богатые
люди: у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог так
писать, то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да. Так вот-с,
пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю, что не
пишите, а только надо злобу дня иметь в виду. Так вот что: попробуйте вы
написать небольшой рассказец.
Это совершенно особенное чувство: ведь ничего дурного нет в том, что
человек сидит и
пишет роман, ничего нет дурного и в том, что он может
написать неудачную вещь, — от неудач не гарантированы и опытные писатели, — и все-таки являлось какое-то нехорошее и тяжелое чувство малодушия.
Да… да, и еще раз да!» Основанием для таких гордых мыслей служил мой роман: вот
напишу, и тогда вы узнаете, какой есть
человек Василий Попов…
За внешними абрисами, линиями и красками должны стоять живые
люди, нужно их видеть именно живыми, чтобы
писать.
Эта беспощадная критика имела тот смысл, что таким душевным тоном среднего
человека нельзя
писать, потому что все исходит из таинственных глубин нашего чувства.
— Все это прописная мораль, батенька… Если уж на то пошло, то посмотри на меня: перед тобой стоит великий
человек, который
напишет «песни смерти». А ведь ты этого не замечал… Живешь вместе со мной и ничего не видишь… Я расплачусь за свои недостатки и пороки золотой монетой…
— В тебе говорит зависть, мой друг, но ты еще можешь проторить себе путь к бессмертию, если впоследствии
напишешь свои воспоминания о моей бурной юности. У всех великих
людей были такие друзья, которые нагревали свои руки около огня их славы… Dixi. [Я кончил (лат.).] Да, «песня смерти» — это вся философия жизни, потому что смерть — все, а жизнь — нуль.
— Что вы
пишете мелочи, молодой
человек? Вы
написали бы нам вещицу побольше… Да-с. Главное — название. Что там ни говори, а название — все… Французы это отлично, батенька, понимают: «Огненная женщина», «Руки, полные крови, роз и золота». Можно подпустить что-нибудь таинственное в названии, чтобы у читателя заперло дух от одной обложки…
— Это что? — спрашивал Спирька, провожая глазами убегавшую даму. — Ах, нехорошо, молодой
человек, и даже весьма вредно… Ужо вот маменьке
напишу, какую вы здесь тень наводите.
А не
пиши романов для сомнительных изданий, не имей дела с сомнительными
людьми…
До сих пор я дальше Ивана Иваныча и «Кошницы» не мог пойти именно потому, что только бессознательно кому-то подражал, что
писал о
людях понаслышке, придумывал и высиживал жизнь.
Там, где-то в закоптелых канцеляриях, через которые мы спешим пройти, обтерханные
люди пишут — пишут на серой бумаге, переписывают на гербовую, и лица, семьи, целые деревни обижены, испуганы, разорены.
— Полно-ка ты, Василий Борисыч, со своими «Патериками» и «Прологами». Ведь это книги не божественные… Такие ж
люди писали, как и мы с тобой, грешные… Читывал я эти книги — знаю их… Чего-то, чего там не напутано, — сказал Патап Максимыч и потом радушно примолвил: — Ты вот лучше пуншику еще пропусти!.. Никитишна! Сготовь Василью Борисычу хорошенького!
Неточные совпадения
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, // Хотел
писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.
Он объявил, что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентетников
писал тем самым письмом, о котором говорят: «
Писала сорока лапой, а не
человек».
— Все сделано, и сделано отлично.
Человек этот решительно понимает один за всех. За это я его поставлю выше всех: заведу особенное, высшее управление и поставлю его президентом. Вот что он
пишет…
Так, значит, решено уж окончательно: за делового и рационального
человека изволите выходить, Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения новейших наших поколений (как
пишет мамаша) и, «кажется,доброго», как замечает сама Дунечка.
Вот эдаких
людей бы сечь-то // И приговаривать:
писать,
писать,
писать;