Неточные совпадения
По первым фразам можно было заключить,
что это третье лицо было своим человеком и притом, несмотря
на сравнительно ранний час, было
уже сильно навеселе и плохо владело заплетавшимся языком.
Помню,
что спускался
уже темный осенний вечер, и Пепко зажег грошовую лампочку под бумажным зеленым абажуром. Наш флигелек стоял
на самом берегу Невы, недалеко от Самсониевского моста, и теперь, когда несколько затих дневной шум, с особенной отчетливостью раздавались наводившие тоску свистки финляндских пароходиков, сновавших по Неве в темные ночи, как светляки.
На меня эти свистки произвели особенно тяжелое впечатление, как дикие вскрики всполошившейся ночной птицы.
— Ах, какая забавная эта одна добрая мать, — повторял Пепко, натягивая
на себя одеяло. — Она все еще видит во мне ребенка… Хорош ребеночек!.. Кстати, вот
что, любезный друг Василий Иваныч: с завтрашнего дня я устраиваю революцию — пьянство прочь, шатанье всякое прочь, вообще беспорядочность. У меня
уже составлена такая таблица, некоторый проспект жизни: встаем в семь часов утра, до восьми умыванье, чай и краткая беседа, затем до двух часов лекции, вообще занятия, затем обед…
Я инстинктивно почувствовал,
что случилось что-то особенное, если даже Фрей изменил насиженному месту. Прихожу в портерную и нахожу всю «академию» in corpore. [в полном составе (лат.).] Был налицо даже Порфир Порфирыч, пропадавший бесследно в течение нескольких месяцев. Несмотря
на ранний час, все были
уже пьяны, и даже Фрей покраснел вместе с шеей. Мое появление вызвало настоящую бурю, потому
что все были рады поделиться с новым человеком новостью.
На point'e набралось
уже столько публики,
что мы не нашли свободного места
на скамейках.
— Аптекарской дочери я
уже поставил четыре в поведении, потому
что она
на вокзале делала глазки тятенькину провизору…
Я
уже сказал,
что наши знакомые, сестры Глазковы, тоже переселились
на лето в наше Третье Парголово.
Вся эта немногосложная и ничтожная по содержанию сцена произошла
на расстоянии каких-нибудь двух минут, но мне показалось,
что это была сама вечность,
что я
уже не я,
что все люди превратились в каких-то жалких букашек,
что общая зала «Розы» ужасная мерзость,
что со мной под руку идет все прошедшее, настоящее и будущее,
что пол под ногами немного колеблется,
что пахнет какими-то удивительными духами,
что ножки Шуры отбивают пульс моего собственного сердца.
Я
уже был знаменит по той простой причине,
что она шла рядом со мной и так доверчиво опиралась
на мою руку.
День промелькнул незаметно, а там загорелись разноцветные фонарики, и таинственная мгла покрыла «Розу». Гремел хор, пьяный Спирька плясал вприсядку с Мелюдэ, целовал Гамма и вообще развернулся по-купечески. Пьяный Гришук спал в саду. Бодрствовал один Фрей, попрежнему пил и попрежнему сосал свою трубочку. Была
уже полночь, когда Спирька бросил
на пол хору двадцать пять рублей, обругал ни за
что Гамма и заявил,
что хочет дышать воздухом.
«Академия» была
уже на первом взводе, когда появился Пепко в сопровождении своей дамы. Меня удивила решимость его привести ее в этот вертеп и отрекомендовать «друзьям». По глазам девушки я заметил,
что Пепко успел наговорить ей про «академиков» невесть
что, и она отнеслась ко всем с особенным почтением, потому
что видела в них литераторов.
— О, я убежден,
что и они нюхали табак, а потом человечество
на целую тысячу лет забыло об этом, пока Колумб снова не открыл табак
уже в Америке.
На дачу я готовился переезжать в очень дурном настроении. Мне все казалось,
что этого не следовало делать. К
чему тревожить и себя и других, когда все
уже решено. Мне казалось,
что еду не я, а только тень того,
что составляло мое я. Будет обидно видеть столько здоровых, цветущих людей, которые ехали
на дачу не умирать, а жить. У них счастливые номера, а мой вышел в погашение.
Она ходила
уже целых два дня с заплаканными глазами, и, как мне казалось, ей самой нравилось это родственное горе и то,
что она может поплакать
на определенную тему. Кстати, она заготовила целую корзину съестного, — голодные они там, так пусть покушают.
— Ежели разобрать, так
что я для вас, Василий Иваныч? Так, игрушка… Мало ли нашего брата, дур-баб. А оно все-таки как-то обидно… И ваше дело молодое, жить захотите… да. Оно
уж все так
на свете делается… Скучно вам со мной, ведь я вижу.
Не знаю почему, но это бродяжничество по улицам меня успокаивало, и я возвращался домой с аппетитом жизни, — есть желание жить, как есть желание питаться. Меня начинало пугать развивавшаяся старческая апатия — это
уже была смерть заживо. Глядя
на других, я начинал точно приходить в себя. Являлось то,
что называется самочувствием. Выздоравливающие хорошо знают этот переход от апатии к самочувствию и аппетиту жизни.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».