Неточные совпадения
— Люблю, — шептал пьяный старик, не выпуская моей руки. — Ах, люблю… Именно хорош этот молодой стыд… эта невинность и девственность просыпающейся мысли. Голубчик, пьяница Селезнев все понимает… да! А
только не забудьте, что канатчик-то все-таки повесился. И какая хитрая штука: тут бытие, вившее свою веревку несколько лет, и тут же небытие, повешенное на этой самой веревке. И притом какая деликатность: пусть теперь другие вьют эту проклятую веревку… хе-хе!
Мне почему-то показалось, что из всей «академии»
только этот Пепко отнесся ко мне с какой-то скрытой враждебностью, и я почувствовал себя неловко. Бывают
такие встречи, когда по первому впечатлению почему-то невзлюбишь человека. Как оказалось впоследствии, я не ошибся: Пепко возненавидел меня с первого раза, потому что по природе был ревнив и относился к каждому новому человеку крайне подозрительно. Мне лично он тоже не понравился, начиная с его длинного носа и кончая холодной сырой рукой.
Чтобы поправить свою неловкость с первой рюмкой, я выпил залпом вторую и сразу почувствовал себя как-то необыкновенно легко и почувствовал, что люблю всю «академию» и что меня все любят. Главное, все
такие хорошие… А машина продолжала играть, у меня начинала сладко кружиться голова, и я помню
только полковника Фрея, который сидел с своей трубочкой на одном месте, точно бронзовый памятник.
Последняя гипотеза была очень невыгодна для меня, но я почему-то счел неудобным оспаривать ее, кажется, даже подтвердил ее, мысленно выделив
только самого себя. Да, да, именно
так все было, и я отлично помнил, как Пепко держал меня за пуговицу.
— Любезнейшая Федосья Ниловна, как
только получу,
так и отдам, — уверял мужской голос, старавшийся быть любезным. — Как
только получу…
Мне ничего не оставалось, как признаться, хотя мне писала не «одна добрая мать», а «один добрый отец». У меня лежало
только что вчера полученное письмо, в
таком же конверте и с
такой же печатью, хотя оно пришло из противоположного конца России. И Пепко и я были далекими провинциалами.
Эти скромные попытки встречали вежливый, но настойчивый отказ,
так что Пепке оставалось
только пожимать плечами, и он называл упрямую курсистку «женским вопросом», что, по его соображениям, выходило очень смешным и до известной степени обидным.
Они разговаривали громко, фамильярно подавали руку секретарю и вообще проявляли
такую развязность, которая заставляла меня
только завидовать, как неудавшегося оригинала.
Как же это
так, вдруг: вчера жучки, а завтра греческие придыхания? Я
только тут в первый раз почувствовал себя литературным солдатом, который не имеет права отказываться даже самым вежливым образом…
— Что
такое женщина? — спрашивал Пепко на другой день после нашего импровизированного бала. — За что мы любим эту женщину? Почему, наконец, наша Федосья тоже женщина и тоже, на этом
только основании, может вызвать любовную эмоцию?.. Тут, брат, дело поглубже одной физики…
— Молодой человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что: у вас есть богатство. Да… Вы его не знаете, как все богатые люди: у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог
так писать, то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да.
Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю, что не пишите, а
только надо злобу дня иметь в виду.
Так вот что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
Мы простояли на подъезде с полчаса, и
только с неба могла свалиться возможность попасть в заколдованный круг. И
такая возможность пришла в лице простого мужика в нагольном полушубке.
— «Выставляется первая рама, и в комнату шум ворвался, — декламировал Пепко, выглядывая в форточку, — и благовест ближнего храма, и говор народа, и стук колеса»… Есть! «Вон даль голубая видна», то есть, в переводе на прозу, забор. А вообще — тьфу!.. А я все-таки испытываю некоторое томление натуры… Этакое особенное подлое чувство, которое создано
только для людей богатых, имеющих возможность переехать куда-нибудь в Павловск, черт возьми!..
— Совершенно серьезно… Ведь это
только кажется, что у них
такие же руки и ноги,
такие же глаза и носы,
такие же слова и мысли, как и у нас с тобой. Нет, я буду жить
только для того, чтобы
такие глаза смотрели на меня, чтобы
такие руки обнимали меня, чтобы
такие ножки бежали ко мне навстречу. Я не могу всего высказать и мог бы выразить свое настроение
только музыкой.
— А знаешь, как образовалась эта высшая порода людей? Я об этом думал, когда смотрел со сцены итальянского театра на «весь Петербург», вызывавший Патти… Сколько нужно чужих слез, чтобы вот
такая патрицианка выехала в собственном «ланде», на кровных рысаках. Зло, как ассигнация, потеряло всякую личную окраску, а является
только подкупающе-красивой формой. Да, я знаю все это и ненавижу себя, что меня чаруют вот эти патрицианки… Я их люблю, хотя и издали. Я люблю себя в них…
Таким образом, мне пришлось провести два ужасных лета в Петербурге, и я утешал себя
только расчетами на третье.
Вон, например, дачная девушка в летнем светлом платье; как она счастлива своими семнадцатью годами, румянцем, блеском глаз, счастлива мыслью, что живет
только она одна, а другие существуют
только так, для декорации; счастлива, наконец, тем, что ей еще далеко до психологии старых пней и сломанных бурей деревьев.
Собственно наша дача состояла из крошечной комнаты с двумя крошечными оконцами и огромной русской печью. Нечего было и думать о
таких удобствах, как кровать, но зато были холодные сени, где можно было спасаться от летних жаров. Вообще мы были довольны и лучшего ничего не желали. Впечатление испортила
только жена хозяина, которая догнала нас на улице и принялась жаловаться...
А как хорошо было ранним утром в парке, где
так и обдавало застоявшимся смолистым ароматом и ночной свежестью. Обыкновенно, я по целым часам бродил по аллеям совершенно один и на свободе обдумывал свой бесконечный роман. Я не мог не удивляться, что дачники самое лучшее время дня просыпали самым бессовестным образом.
Только раз я встретил Карла Иваныча, который наслаждался природой в одиночестве, как и я. Он находился в периоде выздоровления и поэтому выглядел философски-уныло.
Опять ругательство, и опять ленты немецкого чепца возмущаются. Ваську бесит то, что немка продолжает сидеть, не то что русская барыня, которая сейчас бы убежала и даже дверь за собой затворила бы на крючок. Ваське остается
только выдерживать характер, и он начинает ругаться залпами, не обращаясь ни к кому, а
так, в пространство, как лает пес. Крахмальный чепчик в такт этих залпов вздрагивает, как осиновый лист, и Ваську это еще больше злит.
Ведь вся жизнь
так пройдет, меж пальцев, все
только будешь собираться жить и думать, что настоящее гнусное положение
только пока,
так, а завтра начнется уже суть жизни.
Да,
так я познакомился с ней и
только по сравнении оценил все достоинства нашей собственной славянской женщины.
А
так как любовь составляет центральный пункт в нашей жизни, то естественно, что
только отсюда должно проистекать все остальное.
— Во-первых, я не виноват, что Мелюдэ
такая хорошенькая, а во-вторых, мое шарлатанство отличается от докторского
только тем, что я не беру за него гонорара…
— Ты забыл
только одно, Пепко: все вы, мужчины, подлецы… — говорила Мелюдэ, задыхаясь от хохота. — Особенно мне нравятся вот
такие проповедники, как ты. Ведь хорошие слова
так дешево стоят…
— Мелюдэ… Физиологи делают
такой опыт: вырезают у голубя одну половину мозга, и голубь начинает кружиться в одну сторону, пока не подохнет. И Мелюдэ тоже кружится… А затем она очень хорошо сказала относительно подлецов: ведь в каждом из нас притаился неисправимый подлец, которого мы
так тщательно скрываем всю нашу жизнь, — вернее, вся наша жизнь заключается в этом скромном занятии. Из вежливости я говорю
только о мужчинах… Впрочем, я, кажется, впадаю в философию, а в большом количестве это скучно.
— Нет, уж я это знаю… оставь. Теперь одно спасенье — бежать. Все великие люди в подобных случаях
так делали…
Только дело в том, что и для трагедии нужны деньги, а у меня, кроме нескольких крейцеров и кредита в буфете, ничего нет.
Этот смех меня ободрил, и я уже начинал придумывать смешное, а девушка опять смеялась, смеялась больше потому, что стояла
такая дивная белая ночь, что ей, девушке, было всего восемнадцать лет, что кавалер делал героические усилия быть остроумным, что вообще при
таких обстоятельствах ничего не остается, как
только смеяться.
Эта маленькая неудача служила
только введением к следующей: одна добрая мать без слов встретила нас
так сурово, что мысль о домашнем ужине могла показаться чуть не святотатством.
— Миленький, простите… Я
так страдала,
так измучилась… Идите, голубчик, спать, а я посижу здесь. С первым поездом уеду в Петербург… Кланяйтесь Агафону Павлычу и скажите, что он напрасно считает меня
такой…
такой нехорошей. Ведь
только от дурных женщин бегают и скрываются…
Я
так торопился, что даже забыл о штиблетах и вспомнил об этом обстоятельстве
только на улице, догоняя девушек.
Это была ложь, но в данный момент я
так верил в себя, что маленькая хронологическая неточность ничего не значила, — пока я печатал
только рассказики у Ивана Иваныча «на затычку», но скоро, очень скоро все узнают, какие капитальные вещи я представлю удивленному миру.
Только золотая посредственность довольна собой, а настоящий автор вечно мучится роковым сознанием, что мог бы сделать лучше, да и нет
такой вещи, лучше которой нельзя было бы представить.
Я молчал и
только смотрел на него злыми глазами. Эта самодовольная посредственность не могла ничего понять,
так что слова были излишни. В Пепке я ненавидел сейчас самого себя.
Ведь, кажется, можно было написать хорошую «вещицу» и для этой толпы, о которой автор мог и не думать, но это
только казалось, а в действительности получалось совсем не то: еще ни одно выдающееся произведение не появлялось на страницах изданий
таких Иванов Иванычей, как причудливая орхидея не появится где-нибудь около забора.
Раз я сидел и писал в особенно унылом настроении, как пловец, от которого бежит желанный берег все дальше и дальше. Мне опротивела моя работа, и я продолжал ее
только из упрямства. Все равно нужно было кончать
так или иначе. У меня в характере было именно упрямство, а не выдержка характера, как у Пепки. Отсюда проистекали неисчислимые последствия, о которых после.
— Мне кажется, что я
только что родился, — уверял он, валяясь в постели. — Да… Ведь каждый день вечность, по крайней мере целый век. А когда я засыпаю, мне кажется, что я умираю. Каждое утро — это новое рождение, и
только наше неисправимое легкомыслие скрывает от нас его великое значение и внутренний смысл. Я радуюсь, когда просыпаюсь, потому что чувствую каждой каплей крови, что живу и хочу жить… Ведь
так немного дней отпущено нам на долю. Одним словом, пробуждение льва…
И ведь это
только так кажется, что все это пока,
так, до поры до времени, а настоящее еще будет там, впереди, — ничего не будет, кроме деликатной перемены одной дыры на другую.
Я чувствовал
только одно, что вполне заслужил
такой афронт: сама судьба карала за допущенный компромисс. Да, есть что-то
такое, что справедливее нас.
— Очень рад с вами познакомиться… Вы уже видели нашего издателя? Очень хорошо… Я
только редактор. — В этот момент я не придал особенного значения этим словам, потому что был слишком счастлив, как, вероятно, счастлива та женщина, которую
так мило обманывает любимый человек. Есть и
такое счастье…
— Я уже вас предупреждал, что я
только редактор и в хозяйственную часть журнала не вмешиваюсь. Я
такой же сотрудник, как и вы…
Брови Фрея сильно сомневались в возможности
такого исхода, а мне в утешение оставалась
только вера, — не хотелось расстаться с блестящей иллюзией.
«
Только редактор» был постоянно дома и вечно что-то
такое строчил. Он старался успокоить меня разными остроумными предположениями, не забывая выгораживать свою личную неприкосновенность.
Этот вопрос заставил руки «
только редактора» раскинуться в
такой форме, точно я пригвождал его ко кресту.
Опыт с «Кошницей» имел для меня
только то значение, что послужил предостережением не делать
таких опытов в другой раз.
Мне было тяжело и обидно даже думать о
таком обороте дела, и я употреблял все усилия, чтобы кончить дело миром. Опять начались бесплодные хождения к «
только редактору», который ударял себя в грудь и говорил...
Я искренне полюбил этого фанатика газетного дела, —
только такими людьми и держится мир.
Однако нам
так и не удалось «им показать», потому что Райский скрылся из Петербурга неизвестно куда, а имущество журнала находилось в типографии. Судебный пристав отказал производить взыскание,
так как не было ни редакции, ни конторы, ни склада изданий… В течение восьми недель я ходил в съезд с своим исполнительным листом, чтобы разрешить вопрос, но непременные члены
только пожимали плечами и просили зайти еще. Наконец, нашелся один добрый человек, который вошел в мое положение.
Про себя я утешался рассуждением каждого пьяницы, что вот возьму и брошу, а сегодня это
только так, пока.
В другое время она ответила бы соответствующей же грубостью, но сейчас
только посмотрела на меня
такими жалеющими добрыми глазами.