Неточные совпадения
Обросшие бахромой, вытертые и точно вылощенные штаны служили
только дополнением остального костюма, который, говоря откровенно, произвел на меня совсем невыгодное впечатление, и я даже
подумал одно мгновение, что это какой-нибудь благородный отец, собирающий пятачки.
Вы
только подумайте: у человека работишка совсем плохая, притом он должен кругом — хозяину за квартиру, в мелочную лавку, в кабак… да.
— Как мне кажется, ты немножко противоречишь себе… Я не
думаю, чтобы тебя привела сюда
только одна жажда карьеры.
— Э, вздор! Можешь надеть мои ботинки и мои штаны. Если тебя смущает твоя пестрая визитка, то пусть другие
думают, что ты оригинал: все в черном, а ты не признаешь этого по твоим эстетическим убеждениям.
Только и всего…
Все наперерыв строили планы нового образа жизни и советовали друг другу что-нибудь. Меньше всего каждый
думал, кажется,
только о самом себе. Товарищеское великодушие выразилось в самой яркой форме. В портерной стоял шум и говор.
— А знаешь, как образовалась эта высшая порода людей? Я об этом
думал, когда смотрел со сцены итальянского театра на «весь Петербург», вызывавший Патти… Сколько нужно чужих слез, чтобы вот такая патрицианка выехала в собственном «ланде», на кровных рысаках. Зло, как ассигнация, потеряло всякую личную окраску, а является
только подкупающе-красивой формой. Да, я знаю все это и ненавижу себя, что меня чаруют вот эти патрицианки… Я их люблю, хотя и издали. Я люблю себя в них…
Собственно наша дача состояла из крошечной комнаты с двумя крошечными оконцами и огромной русской печью. Нечего было и
думать о таких удобствах, как кровать, но зато были холодные сени, где можно было спасаться от летних жаров. Вообще мы были довольны и лучшего ничего не желали. Впечатление испортила
только жена хозяина, которая догнала нас на улице и принялась жаловаться...
Ведь вся жизнь так пройдет, меж пальцев, все
только будешь собираться жить и
думать, что настоящее гнусное положение
только пока, так, а завтра начнется уже суть жизни.
Она отлично знала трактирную психологию и потушила бурю одним движением: схватила два стакана пива и подала врагам, — каждый из них имел полное основание
думать, что пиво от чистого сердца подано именно ему, а другому
только для отвода глаз.
Как-то раньше я мало обращал внимания на свою наружность, а теперь испытывал мучительную потребность быть именно красивым, красивым
только для того, чтобы иметь право
думать о ней.
Это была трогательная просьба.
Только воды, и больше ничего. Она выпила залпом два стакана, и я чувствовал, как она дрожит. Да, нужно было предпринять что-то энергичное, решительное, что-то сделать, что-то сказать, а я
думал о том, как давеча нехорошо поступил, сделав вид, что не узнал ее в саду. Кто знает, какие страшные мысли роятся в этой девичьей голове…
— Тема? Тьфу… Знаешь, чем все кончится: я убегу в Америку и осную там секту ненавистников женщин. В члены будут приниматься
только те, кто даст клятву не говорить ни слова с женщиной, не смотреть на женщину и не
думать о женщине.
Ведь, кажется, можно было написать хорошую «вещицу» и для этой толпы, о которой автор мог и не
думать, но это
только казалось, а в действительности получалось совсем не то: еще ни одно выдающееся произведение не появлялось на страницах изданий таких Иванов Иванычей, как причудливая орхидея не появится где-нибудь около забора.
Мне было тяжело и обидно даже
думать о таком обороте дела, и я употреблял все усилия, чтобы кончить дело миром. Опять начались бесплодные хождения к «
только редактору», который ударял себя в грудь и говорил...
Да, я лежал на своей кушетке, считал лихорадочный пульс, обливался холодным потом и
думал о смерти. Кажется, Некрасов сказал, что хорошо молодым умереть. Я с этим не мог согласиться и как-то весь затаился, как прячется подстреленная птица. Да и к кому было идти с своей болью, когда всякому
только до себя! А как страшно сознавать, что каждый день все ближе и ближе подвигает тебя к роковой развязке, к тому огромному неизвестному, о котором здоровые люди
думают меньше всего.
Мой добрый гений Аграфена Петровна сама уложила мои вещи, покачивая головой над их скудным репертуаром. Она вообще относилась ко мне, как к ребенку, что подавало повод к довольно забавным сценам. Мне даже нравилось подчиняться чужой воле, чтобы
только самому ничего не решать и ни о чем не
думать. Это был эгоизм безнадежно больного человека. Ухаживая за мной, Аграфена Петровна постоянно повторяла...
О, Пепко был величайший эгоист, который
думал, что мир скромно существует
только для него!
— А как бы вы
думали? О, вы совсем не знаете жизни… Потом, он ни одной ночи не провел вне дома. Где бы ни был, а домой все-таки вернется… Это много значит. Теперь он ухаживает за этой старой девой… Не делает чести его вкусу — и
только.
Это радостное и восторженное настроение нарушалось
только воспоминанием о бедном Порфире Порфирыче, — я именно теперь почему-то часто
думал о нем и тоже жалел бедного старика, как Александру Васильевну.
Солдат являлся в роли той роковой судьбы, от которой не уйдешь. Любочка
только опустила глаза. Я уверен, что она сейчас не
думала о Пепке. Ей просто нужно было куда-нибудь поместить свое изболевшее чувство, — она тоже искала своего бабьего подвига и была так хороша своей кроткой простотой.
— И что
только будет… — шептала Федосья, покачивая головой. — Откуда взялся этот проклятущий солдатишко… Люба, а ты не сумлевайся, потому как теперь не об этом следовает
думать. Записалась в сестры — ну, значит, конец.
Я иногда
думаю, что для полноты картины недостает
только твоей раненой персоны…
— Нет, кроме шуток, ей-богу,
думал запузыривать по критике. Ведь это очень легко… Это не то, что самому писать, а
только ругай направо и налево. И потом: власть, братику, а у меня деспотический характер. Автор-то помалчивает да почесывается, а я его накаливаю, я его накаливаю…
В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел,
думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами и книгами, и князь гневный, как сам гнев.