Неточные совпадения
На улице Порфир Порфирыч показался мне таким маленьким и жалким. Приподняв воротник своего пальто, он
весь съежился, и я слышал,
как у него начали стучать зубы.
— А
какие у меня соседи: рядом черкес, потом студент-медик, потом горняк…
Все отличные ребята.
— Ах,
какая забавная эта одна добрая мать, — повторял Пепко, натягивая на себя одеяло. — Она
все еще видит во мне ребенка… Хорош ребеночек!.. Кстати, вот что, любезный друг Василий Иваныч: с завтрашнего дня я устраиваю революцию — пьянство прочь, шатанье всякое прочь, вообще беспорядочность.
У меня уже составлена такая таблица, некоторый проспект жизни: встаем в семь часов утра, до восьми умыванье, чай и краткая беседа, затем до двух часов лекции, вообще занятия, затем обед…
— А та, которая с письмами… Раньше-то Агафон Павлыч
у ней комнату снимал, ну, и обманул. Она вдова, живет на пенсии… Еще сама как-то приходила. Дуры эти бабы… Ну, чего лезет и людей смешит? Ошиблась и молчи… А я бы этому Фоме невероятному
все глаза выцарапала. Вон
каким сахаром к девушке-то подсыпался… Я ее тоже знаю: швейка. Дама-то на Васильевском острове живет, далеко к ней ходить, ну, а эта ближе…
Как у них
все просто, хорошо, красиво и, главное,
как легко написано, точно взял бы и сам написал то же самое.
— Молодой человек, ведь вам к экзамену нужно готовиться? — обратился он ко мне. — Скверно… А вот что:
у вас есть богатство. Да… Вы его не знаете,
как все богатые люди:
у вас прекрасный язык. Да… Если бы я мог так писать, то не сидел бы здесь. Языку не выучишься — это дар божий… Да. Так вот-с, пишете вы какой-то роман и подохнете с ним вместе. Я не говорю, что не пишите, а только надо злобу дня иметь в виду. Так вот что: попробуйте вы написать небольшой рассказец.
У него такая уж зараза:
как попала вредная рюмочка —
все с себя спустит дотла.
Вечером мы отправились в Большой театр, где играла итальянская труппа. Билетов
у нас не было, но мы шли с видом людей,
у которых есть абонемент. Прежде
всего Пепко отправился в кассу, чтобы получить билет, — расчет был настолько же верный,
как возвращение с того света.
— Вот что, молодой человек, — советовал полковник, интересовавшийся моей работой, — я давно болтаюсь около литературы и выработал свою мерку для каждой новой вещи. Возьмите страницу и сосчитайте сколько раз встречаются слова «был» и «который». Ведь в языке —
весь автор, а эти два словечка рельефно показывают,
какой запас слов в распоряжении данного автора. Языку, конечно, нельзя выучиться, но нужно относиться к нему с крайней осторожностью. Нужна строгая школа, то, что
у спортсменов называется тренировкой.
— Совершенно серьезно… Ведь это только кажется, что
у них такие же руки и ноги, такие же глаза и носы, такие же слова и мысли,
как и
у нас с тобой. Нет, я буду жить только для того, чтобы такие глаза смотрели на меня, чтобы такие руки обнимали меня, чтобы такие ножки бежали ко мне навстречу. Я не могу
всего высказать и мог бы выразить свое настроение только музыкой.
— А
как же, суседи будем… Я вот тут рядом сейчас живу.
У меня третий год Иван Павлыч квартирует… Вот господин так господин. Ах,
какой господин… Прямо говорит: «Васька, можешь ты мне соответствовать?» Завсегда могу, Иван Павлыч… Уж Васька потрафит, Васька
все может сруководствовать. Не будет ли на чаек с вашей милости?
— Не перебивай, пожалуйста… Она шла гулять, и мы отправились вместе. Она быстро привыкла ко мне и очень мило болтала
все время. Представь себе, что она давно уже наблюдает нас и составила представление о русском студенте,
как о чем-то ужасном. Она знает о наших путешествиях в «Розу», знает, что пьяный Карл Иваныч спит
у нас, знает, что мы большие неряхи и вообще что не умеем жить.
— Ах, да, эта высокая, с которой вы гуляли в саду. Она очень хорошенькая… Если бы я была такая, Агафон Павлыч не уехал бы в Петербург. Вы на ней женитесь? Да? Вы о ней думали
все время?
Как приятно думать о любимом человеке… Точно сам лучше делаешься… Как-то немножко и стыдно, и хорошо, и хочется плакать. Вчера я долго бродила мимо дач… Везде огоньки,
все счастливы,
у всех свой угол…
Как им
всем хорошо, а я должна была бродить одна,
как собака, которую выгнали из кухни. И я
все время думала…
В самом деле, от
каких случайностей зависит иногда
вся жизнь: не будь
у нас соседа по комнатам «черкеса», мы никогда не познакомились бы с Любочкой, и сейчас эта Любочка не тосковала бы о «хорошем» Пепке.
«Она покоится стыдливо в красе торжественной своей», мелькнули
у меня в голове стихи Пушкина, а бедная девушка в белом платье
все бледнела и бледнела, пока не растаяла,
как снегурочка.
Это была ложь, но в данный момент я так верил в себя, что маленькая хронологическая неточность ничего не значила, — пока я печатал только рассказики
у Ивана Иваныча «на затычку», но скоро, очень скоро
все узнают,
какие капитальные вещи я представлю удивленному миру.
У меня в кармане был
всего один рубль, и я колебался,
как устроиться с ним: предложить дамам катанье на лодке или «легкий» завтрак. Наденька разрешила мои сомнения.
Раз я сидел и писал в особенно унылом настроении,
как пловец, от которого бежит желанный берег
все дальше и дальше. Мне опротивела моя работа, и я продолжал ее только из упрямства.
Все равно нужно было кончать так или иначе.
У меня в характере было именно упрямство, а не выдержка характера,
как у Пепки. Отсюда проистекали неисчислимые последствия, о которых после.
— Вы уж нас извините, барышня, — оправдывался Спирька за
всех. — Человек не камень, в другой раз и опохмелиться захочет… Вышла
у нас вчера небольшая ошибочка. Я так полагаю, что это не иначе,
как от свежего воздуху. Ошибет человека, ну, он и закурит…
— Покорно благодарю… Знаю я,
какие у вас интересы. Отбить хотите
у меня Агафона Павловича, вот и
весь сказ… Меня не проведете. А еще студентка!..
Все члены «академии» были посвящены им в эту тайну и решили, что
у Порфирыча заяц в голове,
как выражался Пепко.
Я отправился ее провожать. Стояла холодная зимняя ночь, но она отказалась от извозчика и пошла пешком. Нужно было идти на Выборгскую сторону, куда-то на Сампсониевский проспект. Она сама меня взяла под руку и дорогой рассказала, что
у нее есть муж, который постоянно ее обманывает (
как все мужчины), что, кроме того, есть дочь, девочка лет восьми, что ей вообще скучно и что она, наконец, презирает
всех мужчин.
У него тяжелые ночи,
как у страсбургского гуся,
у которого
вся жизнь сосредоточивается в одной печенке.
—
Все болезни бывают от огорчений, — уверяла она совершенно серьезно. — Уж это верно…
Как у человека неприятность, так он и заболевает. Я это знаю по себе.
— К сожалению, ты прав… Подводная часть мужской храбрости всегда заготовляется
у себя дома. Эти милые женщины кого угодно доведут до геройства, которому человечество потом удивляется, разиня рот. О,
как я теперь ненавижу
всех женщин!.. Представь себе, что
у тебя жестоко болит зуб, — вот что такое женщина, с той разницей, что от зубной боли есть лекарство, больной зуб, наконец, можно выдернуть.
У меня, братику,
все по счету, ибо цифра составляет душу мира,
как говорили еще пифагорейцы.
— Позвольте, сударыня…
У нас
все уйдеть…
Как же можно, ваше высокоблагородие. Можно сказать: дар божий. Уйдеть… Тут еще, ваше высокоблагородие, одна женщина, желающая нащет провианту.
— А
как же? — удивился и обиделся солдат. — Вместях
все едем… Одна компания. Значит,
у их благородия супруга на манер милосердной сестры, и вот они в том же роде… Уж я потрафлю, не беспокойтесь, только бы привел господь сокрушить хучь в одном роде это самое турецкое челмо… а-ах, боже мой!..
Я чувствовал,
как вся кровь хлынула мне в голову и
как все у меня завертелось пред глазами, точно кто меня ударил. Было даже это ощущение физической боли.
В течение
всего времени,
как Пепко жил
у меня по возвращении из Сербии,
у нас не было сказано ни одного слова о его белградском письме. Мы точно боялись заключавшейся в нем печальной правды, вернее — боялись затронуть вопрос о глупо потраченной юности. Вместе с тем и Пепке и мне очень хотелось поговорить на эту тему, и в то же время оба сдерживались и откладывали день за днем,
как это делают хронические больные, которые откладывают визит к доктору, чтобы хоть еще немного оттянуть роковой диагноз.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и
у окна // Сидит она… и
всё она!..
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.