Неточные совпадения
— Вот вы говорите
одно, а думаете другое: пропьет старый черт. Так? Ну, да не в этом дело-с…
Все равно пропью, а потом зубы
на полку. К вам же приду двугривенный
на похмелье просить… хе-е!.. Дадите?
— А не болтай… — сказал Пепко. — Никто за язык не тянет. Наконец, можно и
на одну тему писать.
Все дело в обработке сюжета, в деталях.
Чтобы поправить свою неловкость с первой рюмкой, я выпил залпом вторую и сразу почувствовал себя как-то необыкновенно легко и почувствовал, что люблю
всю «академию» и что меня
все любят. Главное,
все такие хорошие… А машина продолжала играть, у меня начинала сладко кружиться голова, и я помню только полковника Фрея, который сидел с своей трубочкой
на одном месте, точно бронзовый памятник.
— Ах, какая забавная эта
одна добрая мать, — повторял Пепко, натягивая
на себя одеяло. — Она
все еще видит во мне ребенка… Хорош ребеночек!.. Кстати, вот что, любезный друг Василий Иваныч: с завтрашнего дня я устраиваю революцию — пьянство прочь, шатанье всякое прочь, вообще беспорядочность. У меня уже составлена такая таблица, некоторый проспект жизни: встаем в семь часов утра, до восьми умыванье, чай и краткая беседа, затем до двух часов лекции, вообще занятия, затем обед…
Какой тяжелый день, какая тяжелая ночь! Нет ничего тяжелее и мучительнее ожидания. Я даже во сне видел, как за мной гнались начинающие энтомологи, гикали и указывали
на меня пальцами и хохотали, а
вся земля состояла из
одних жучков…
— А вот хоть бы то, что мы сейчас идем. Ты думаешь, что
все так просто: встретились случайно с какими-то барышнями, получили приглашение
на журфикс и пошли… Как бы не так! Мы не сами идем, а нас толкает неумолимый закон… Да, закон, который гласит коротко и ясно:
на четырех петербургских мужчин приходится
всего одна петербургская женщина. И вот мы идем, повинуясь закону судеб, влекомые наглядной арифметической несообразностью…
— Разве тут думают, несчастный?.. Ах, мерзавец, мерзавец… Помнишь, я говорил тебе о роковой пропорции между количеством мужчин и женщин в Петербурге: перед тобой жертва этой пропорции. По логике вещей, конечно, мне следует жениться… Но что из этого может произойти?
Одно сплошное несчастие. Сейчас несчастие временное, а тогда несчастие
на всю жизнь… Я возненавижу себя и ее.
Все будет отравлено…
Сидит человек год, два, три и
все думает об
одном, и уйдет в конце концов, потому что у него явится такая комбинация, которая не снилась во сне ни архитектору, строившему тюрьму, ни бдительному начальству, стерегущему ее, ни
одному черту
на свете.
Кстати, в этом
вся психология творчества, — именно, чтобы уметь сосредоточить свое внимание
на одной точке до того, чтобы вызвать живые образы…
Мы сделали самый подробный обзор
всего Парголова и имели случай видеть целый ряд сцен дачной жизни. В нескольких местах винтили,
на одной даче слышались звуки рояля и доносился певший женский голос,
на самом краю составилась партия в рюхи, причем играли гимназисты, два интендантских чиновника и дьякон. У Пепки чесались руки принять участие в последнем невинном удовольствии, но он не решился быть навязчивым.
Васька принимал угрожающе-свирепый вид. Вероятно, с похмелья у него трещала башка. Нужно было куда-нибудь поместить накипевшую пьяную злость, и Васька начинал травить немецкую бабушку. Отставив
одну ногу вперед, Васька визгливым голосом неожиданно выкрикивал самое неприличное ругательство, от которого у бедной немки встряхивались
все бантики
на безукоризненно белом чепце.
Шерстяная юбка была некрасиво смята, шляпа съехала набок, летняя накидка висела какой-то тряпкой, сложенный зонтик походил
на сломанное крыло птицы;
одним словом,
все это не годилось для трагической обстановки, напоминая будничную дешевенькую суету.
— Ах, да, эта высокая, с которой вы гуляли в саду. Она очень хорошенькая… Если бы я была такая, Агафон Павлыч не уехал бы в Петербург. Вы
на ней женитесь? Да? Вы о ней думали
все время? Как приятно думать о любимом человеке… Точно сам лучше делаешься… Как-то немножко и стыдно, и хорошо, и хочется плакать. Вчера я долго бродила мимо дач… Везде огоньки,
все счастливы, у
всех свой угол… Как им
всем хорошо, а я должна была бродить
одна, как собака, которую выгнали из кухни. И я
все время думала…
У меня в кармане был
всего один рубль, и я колебался, как устроиться с ним: предложить дамам катанье
на лодке или «легкий» завтрак. Наденька разрешила мои сомнения.
И ведь это только так кажется, что
все это пока, так, до поры до времени, а настоящее еще будет там, впереди, — ничего не будет, кроме деликатной перемены
одной дыры
на другую.
Мне казалось, что трехтысячная толпа смотрит
на одного меня, и
все улыбаются, поглядывая
на «серого человека».
Хотя, с другой стороны, если подумать, что в России сто миллионов населения, что интеллигенции наберется около миллиона, что из этого миллиона в течение десяти лет выдвинется
всего одно или, много, два литературных дарования, — нет, эта комбинация приводила меня в отчаяние, потому что приходилось самого себя считать избранником, солью земли, тем счастливым номером,
на который падает выигрыш в двести тысяч.
Сколько людей
на Руси гибнет от жестокого пьянства, а между тем, чего, кажется, проще отказаться от
одной рюмки,
всего от
одной.
— Вы это что капризничаете? — напустилась она
на меня без всяких предисловий. — Это я сама послала вам вино…
Все равно испортилось бы. Я не пью, а мужу вредно пить.
Одним словом, вздор…
Все что-то делали, куда-то стремились, чего-то желали и
на что-то надеялись;
одна она была выкинута из этого живого круга, обреченная
на специально женскую муку мученическую.
Я понимал только
одно, что дома этот всеобъемлющий и всенаполняющий Андрей Иваныч являлся только дорогим гостем, а делала
всю «домашность»
одна Аграфена Петровна: она и дачу нанимала, и
все укладывала, и перевозила
на дачу
весь скарб, и там
все приводила в новый порядок, и делала
все так, чтобы Андрею Иванычу было и удобно, и беззаботно, и хорошо.
— Ты обратил внимание
на мой профиль? Это профиль человека, который ездит
на резине, имеет свои собственные дома, дачу в Крыму, лакея, который докладывает каждый день о состоянии погоды, —
одним словом, живет порядочным человеком. По-моему,
все зависит от профиля… Возьми историю Греции и Рима —
вся сила заключалась только в профиле.
Чтобы искупить свои прегрешения, он пускался
на отчаянное средство: навешивал
на себя
все картонки, узелки, пакеты и свертки, брал в руки саквояжи, подмышки два дамских зонтика и превращался в
одного из тех фокусников, которые вытаскивают
все эти вещи из собственного носа и с торжеством удаляются со сцены, нагруженные, как верблюды.
Просматривая Пепкину работу, я несколько раз вопросительно смотрел
на автора, — кажется, мой бедный друг серьезно тронулся.
Всех листов было шесть, и у каждого свое заглавие: «Старосветские помещики», «Ермолай и Валетка», «Максим Максимыч» и т. д. Дальше следовало что-то вроде счета из ресторана: с
одной стороны шли рубрики, а с другой — цифры.
Прежде чем писать что-нибудь, сделай сценарий: тут описание природы столько-то строк, тут выход героини, там любовная сцена, —
одним словом,
все как
на ладони.
— А как же? — удивился и обиделся солдат. — Вместях
все едем…
Одна компания. Значит, у их благородия супруга
на манер милосердной сестры, и вот они в том же роде… Уж я потрафлю, не беспокойтесь, только бы привел господь сокрушить хучь в
одном роде это самое турецкое челмо… а-ах, боже мой!..
Меня лично теперь ничто не интересовало. Война так война… Что же из этого? В сущности это была громадная комедия, в которой стороны совершенно не понимали друг друга. Наживался
один юркий газетчик — неужели для этого стоило воевать? Мной вообще овладел пессимизм, и пессимизм нехороший, потому что он развивался
на подкладке личных неудач. Я думал только о себе и этой меркой мерял
все остальное.
В течение
всего времени, как Пепко жил у меня по возвращении из Сербии, у нас не было сказано ни
одного слова о его белградском письме. Мы точно боялись заключавшейся в нем печальной правды, вернее — боялись затронуть вопрос о глупо потраченной юности. Вместе с тем и Пепке и мне очень хотелось поговорить
на эту тему, и в то же время оба сдерживались и откладывали день за днем, как это делают хронические больные, которые откладывают визит к доктору, чтобы хоть еще немного оттянуть роковой диагноз.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.