Неточные совпадения
—
Я старичок, у
меня бурачок, а кто
меня слушает — дурачок… Хи-хи!.. Ну-ка, отгадайте загадку: сам гол, а рубашка
за пазухой. Всею деревней не угадать… Ах, дурачки, дурачки!.. Поймали птицу, а как зовут — и не знаете. Оно и выходит, что птица не к рукам…
— Не пущайте, дурачки! — засмеялся старик. — Обеими руками держитесь
за меня… А отпустите — больше и не увидите.
— Не приехал, а пешком пришел. С палочкой идет по улице,
я сама видела, а
за плечами котомка.
Я его
за странного человека приняла…
— Да стыдно
мне, Михей Зотыч, и говорить-то о нем: всему роду-племени покор. Ты вот только помянул про него, а
мне хуже ножа… У нас Анна-то и
за дочь не считается и хуже чужой.
— Ах, аспид! ах, погубитель! — застонал старик. — Видел, Михей Зотыч? Гибель моя, а не сын… Мы с Булыгиным на ножах, а он, слышь, к Булыгиным. Уж
я его, головореза, три раза проклинал и на смирение посылал в степь, и своими руками терзал — ничего не берет. У других отцов сыновья — замена, а
мне нож вострый. Сколько
я денег
за него переплатил!
— Одна мебель чего
мне стоила, — хвастался старик, хлопая рукой по дивану. — Вот
за эту орехову плачено триста рубликов… Кругленькую копеечку стоило обзаведенье, а нельзя супротив других ниже себя оказать. У нас в Заполье по-богатому все дома налажены, так оно и совестно свиньей быть.
— Хороши твои девушки, хороши красные… Которую и брать, не знаю, а начинают с краю. Серафима Харитоновна, видно, богоданной дочкой будет… Галактиона-то моего видела? Любимый сын
мне будет, хоша мы не ладим с ним… Ну, вот и быть
за ним Серафиме. По рукам, сватья…
— И своей фальшивой и привозные. Как-то наезжал ко
мне по зиме один такой-то хахаль, предлагал купить по триста рублей тысячу. «У вас, говорит, уйдут в степь
за настоящие»… Ну,
я его, конечно, прогнал. Ступай, говорю, к степнякам, а мы этим самым товаром не торгуем… Есть, конечно, и из мучников всякие. А только деньги дело наживное: как пришли так и ушли. Чего же это мы с тобой в сухую-то тары-бары разводим? Пьешь чай-то?
— А вот и мешает!
За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь… Надо выкинуть дурь-то из головы.
Я вот покажу тебе такой пароход…
— Ты у
меня поговори, Галактион!.. Вот сынка бог послал!..
Я о нем же забочусь, а у него пароходы на уме. Вот тебе и пароход!.. Сам виноват, сам довел
меня. Ох, согрешил
я с вами: один умнее отца захотел быть и другой туда же… Нет, шабаш! Будет веревки-то из
меня вить…
Я и тебя, Емельян, женю по пути.
За один раз терпеть-то от вас. Для кого
я хлопочу-то, галманы вы этакие? Вот на старости лет в новое дело впутываюсь, петлю себе на шею надеваю, а вы…
— Ох, Татьянушка, болит у
меня сердце
за всех вас! Вот как болит! Хотела выписать Анну из Суслона, да отец сразу поднялся на дыбы: слышать не хочет.
— Вы доброю волею
за меня идете, Серафима Харитоновна? Пожалуйста, не обижайтесь на
меня: может быть, у вас был кто-нибудь другой на примете?
— Мы ведь тут, каналья ты этакая, живем одною семьей, а
я у них, как посаженый отец на свадьбе… Ты, ангел мой, еще не знаешь исправника Полупьянова.
За глаза
меня так навеличивают. Хорош мальчик, да хвалить некому… А впрочем, не попадайся, ежели что — освежую… А русскую хорошо пляшешь? Не умеешь? Ах ты, пентюх!.. А вот постой, мы Харитину в круг выведем. Вот так девка: развей горе веревочкой!
— Эх, родитель, родитель! — корил Галактион. — Двадцать пять рублей дороги, а время нипочем… Мы еще с осени выложим фундамент, а
за зиму выстроимся. Время-то дороже денег. Дай
я переговорю с мужиками-то.
— А ежели у нас темнота? Будут деньги, будет и торговля. Надо же и купцу чем-нибудь жить. Вот и тебе, отец Макар,
за требы прибавка выйдет, и
мне, писарю. У хлеба не без крох.
—
За битого семь небитых дают, — шутил он, по обыкновению. — Тебя в солдатчине били, а
меня на заводской работе. И вышло — два сапога пара. Поступай ко
мне на службу: будешь доволен.
— Нет,
я так, к примеру.
Мне иногда делается страшно. Сама не знаю отчего, а только страшно, страшно, точно вот
я падаю куда-то в пропасть. И плакать хочется, и точно обидно
за что-то. Ведь ты сначала
меня не любил. Ну, признайся.
— Мамаша,
я хочу быть благородной. Очень
мне интересно выходить замуж
за какого-нибудь сиволапого купца! Насмотрелась
я на своих сестриц, как они в темноте живут.
В сущности Харитина вышла очертя голову
за Полуянова только потому, что желала хотя этим путем досадить Галактиону. На, полюбуйся, как
мне ничего не жаль! Из-за тебя гибну. Но Галактион, кажется, не почувствовал этой мести и даже не приехал на свадьбу, а послал вместо себя жену с братом Симоном. Харитина удовольствовалась тем, что заставила мужа выписать карету, и разъезжала в ней по магазинам целые дни. Пусть все смотрят и завидуют, как молодая исправница катается.
— На одну восьмую копейки с пуда больше, чем на рынке… Это… это составит
за пять тысяч пудов ровно шесть рублей двадцать пять копеек. Кажется,
я выражаюсь ясно? Ведь деньги не валяются на дороге?
—
Я пришлю денег из Суслона на прокорм, а
за квартиру потом рассчитаюсь.
— И это заплачу. Сейчас у
меня ничего нет, а вышлю, как пришлю подводу
за семьей.
— Ну, а что твоя деревенская баба? — спрашивала Харитина, подсаживаясь к Галактиону с чашкой чая. — Толстеет? Каждый год рожает ребят?.. Ха-ха! Делать вам там нечего, вот и плодите ребятишек. Мамаша, какой милый этот следователь Куковин!.. Он так смешно ухаживает
за мной.
— Да нельзя ее оставлять так, чумичкой. Вы уж
меня извините
за откровенность… Да, нельзя. Вырастет большая и вас же попрекнет.
— Не отпирайся… Обещал прислать
за нами лошадей через две недели, а
я прожила целых шесть, пока не догадалась сама выехать. Надо же куда-нибудь деваться с ребятишками… Хорошо, что еще отец с матерью живы и не выгонят на улицу.
— Вам-то какая забота припала? — накидывалась Анфуса Гавриловна на непрошенных заступниц. — Лучше бы
за собой-то смотрели… Только и знаете, что хвостами вертите. Вот
я сдеру шляпки-то, да как примусь обихаживать.
— Хорошо, хорошо. Какой вы хороший, Галактион Михеич! А вот она так
мне все рассказывала. Чуть не отравилась из-за вас. Откуда у мужчин такая жестокость?
Ну,
я сейчас: «Милостивый государь,
за кого вы
меня принимаете?
— И это ты
мне говоришь, Галактион?.. А кто сейчас дурака валял с Бубнихой?.. Ведь она тебя нарочно затащила в клуб, чтобы показать Мышникову, будто ты ухаживаешь
за ней.
— Да что
я с тобой буду делать? — взмолилась Харитина в отчаянии. — Да ты совсем глуп… ах, как ты глуп!.. Пашенька влюблена в Мышникова, как кошка, — понимаешь? А он ухаживает
за мной, — понимаешь? Вот она и придумала возбудить в нем ревность: дескать, посмотри, как другие кавалеры ухаживают
за мной. Нет, ты глуп, Галактион, а
я считала тебя умнее.
— Не ври… Ведь ты знаешь, что твоя жена
меня выгнала вон из дому и еще намекнула,
за кого она
меня считает.
— Дурак! Из-за тебя
я пострадала… И словечка не сказала, а повернулась и вышла. Она
меня, Симка, ловко отзолотила. Откуда прыть взялась у кислятины… Если б ты был настоящий мужчина, так ты приехал бы ко
мне в тот же день и прощения попросил.
Я целый вечер тебя ждала и даже приготовилась обморок разыграть… Ну, это все пустяки, а вот ты дома себя дурак дураком держишь. Помирись с женой… Слышишь? А когда помиришься, приезжай
мне сказать.
— Что поделаешь? Забыл, — каялся Полуянов. — Ну, молите бога
за Харитину, а то ободрал бы
я вас всех, как липку. Даже вот бы как ободрал, что и кожу бы с себя сняли.
—
За что? О господи,
за что?.. Ах, все это проклятый суслонский поп наделал!.. Только бы
мне освободиться отсюда, уж
я бы задал перцу проклятому попу!
— Он из-за
меня страдает, — повторяла Харитина. — Из-за
меня Мышников подвел его.
— Поп и то жалился на них, — по секрету сообщила попадья. — Наехали, говорит, на покос и учали
меня ругать
за исправника.
— Ты
меня и впрямь
за дурака считаешь, Галактион Михеич.
— Как это он
мне сказал про свой-то банк, значит, Ермилыч,
меня точно осенило. А возьму, напримерно,
я, да и открою ссудную кассу в Заполье, как ты полагаешь? Деньжонок у
меня скоплено тысяч
за десять, вот рухлядишку побоку, — ну, близко к двадцати набежит. Есть другие мелкие народы, которые прячут деньжонки по подпольям… да. Одним словом, оборочусь.
— Станет она думать обо
мне, братец! На всякий случай скажите поклончик, что, мол, есть такой несчастный молодой человек, который жисть свою готов
за вас отдать. Так и скажите, братец.
— А ежели
я его люблю, вот этого самого Галактиона? Оттого
я женил
за благо время и денег не дал, когда в отдел он пошел… Ведь умница Галактион-то, а когда в силу войдет, так и никого бояться не будет. Теперь-то вон как в нем совесть ходит… А тут еще отец ему спуску не дает. Так-то, отче!
— Уж какая судьба выпадет. Вот вы гонялись
за Харитиной, а попали на
меня. Значит, была одна судьба, а сейчас вам выходит другая: от ворот поворот.
— Ну, милый зятек, как мы будем с тобой разговаривать? — бормотал он, размахивая рукой. — Оно тово… да… Наградил господь
меня зятьками, нечего сказать. Один в тюрьме сидит, от другого жена убежала, третий… Настоящий альбом! Истинно благословил господь
за родительские молитвы.
— Сам же запустошил дом и сам же похваляешься. Нехорошо, Галактион, а
за чужие-то слезы бог найдет. Пришел ты, а того не понимаешь, что
я и разговаривать-то с тобой по-настоящему не могу. Я-то скажу правду, а ты со зла все на жену переведешь. Мудрено с зятьями-то разговаривать. Вот выдай свою дочь, тогда и узнаешь.
— И буду, всегда буду. Ведь человек, который обличает других, уже тем самым как бы выгораживает себя и садится на отдельную полочку.
Я вас обличаю и сам же служу вам. Это напоминает собаку, которая гоняется
за собственным хвостом.
— Был муж, а теперь арестант… Что же, по-твоему,
я пойду
за ним с арестантскою партией в ссылку… надену арестантский халат и пойду? Покорно благодарю!
— Что
я такое? Ни девка, ни баба, ни мужняя жена, — говорила Харитина в каком-то бреду. — А мужа
я ненавижу и ни
за что не пойду к нему!
Я выходила замуж не
за арестанта!
— Харитина, знаешь что: мы ищем богатую невесту доктору, а невеста сама его ждет. Знаешь кто? Будем сватать
за него твою сестру Агнию. Самому-то ему по мужскому делу неудобно, а высватаю
я.
— Во-первых, вы не должны
мне говорить «вы», будущая посаженая мать, — ответил доктор, крепко притягивая к себе сваху
за талию, — они ехали в одних санях, — а во-вторых,
я хочу мадеры, чтобы вспрыснуть удачное начало.
— А знаешь, что
я тебе скажу, — заметил однажды Штофф, следивший
за накипавшею враждой Мышникова и Галактиона, — ведь вы будете потом закадычными друзьями… да.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.