Неточные совпадения
Мужики совершенно растерялись,
что им
делать с увертливым писарем. Погалдели, поругались и начали осаживать к двери.
Писарь
сделал вид,
что не замечает его, продолжая перелистывать журнал, а потом быстро поднял глаза и довольно сурово спросил...
— Ведь вот вы все такие, — карал он гостя. — Послушать, так все у вас как по-писаному, как следует быть… Ведь вот сидим вместе, пьем чай, разговариваем, а не съели друг друга. И дела раньше
делали…
Чего же Емельяну поперек дороги вставать? Православной-то уж ходу никуда нет… Ежели уж такое дело случилось, так надо по человечеству рассудить.
Все соглашались с ним, но никто не хотел ничего
делать. Слава богу, отцы и деды жили,
чего же им иначить? Конечно, подъезд к реке надо бы вымостить, это уж верно, — ну, да как-нибудь…
— Ведь
что только можно здесь
сделать, родитель!
— А для кого я хлопотал-то, дерево ты стоеросовое?.. Ты
что должен
сделать, идол каменный? В ноги мне должен кланяться, потому как я тебе судьбу устраиваю. Ты вот считаешь себя умником, а для меня ты вроде дурака… Да. Ты бы хоть спросил, какая невеста-то?.. Ах, бесчувственный ты истукан!
И действительно, Галактион интересовался, главным образом, мужским обществом. И тут он умел себя поставить и просто и солидно: старикам — уважение, а с другими на равной ноге. Всего лучше Галактион держал себя с будущим тестем, который закрутил с самого первого дня и мог говорить только всего одно слово: «Выпьем!» Будущий зять оказывал старику внимание и
делал такой вид,
что совсем не замечает его беспросыпного пьянства.
Мне идти к родному батюшке!.. — у жениха вдруг упало сердце, точно он
делал что-то нехорошее и кого-то обманывал, у него даже мелькнула мысль,
что ведь можно еще отказаться, время не ушло, а впереди целая жизнь с нелюбимой женой.
— Зачем? — удивился Штофф. — О, батенька, здесь можно
сделать большие дела!.. Да, очень большие! Важно поймать момент… Все дело в этом. Край благодатный, и кто пользуется его богатствами? Смешно сказать… Вы посмотрите на них: никто дальше насиженного мелкого плутовства не пошел, или скромно орудует на родительские капиталы, тоже нажитые плутовством. О, здесь можно развернуться!.. Только нужно людей, надежных людей. Моя вся беда в том,
что я русский немец… да!
Этот Шахма был известная степная продувная бестия; он любил водить компанию с купцами и разным начальством. О его богатстве ходили невероятные слухи, потому
что в один вечер Шахма иногда проигрывал по нескольку тысяч, которые платил с чисто восточным спокойствием. По наружности это был типичный жирный татарин, совсем без шеи, с заплывшими узкими глазами. В своей степи он
делал большие дела, и купцы-степняки не могли обойти его власти. Он приехал на свадьбу за триста верст.
Теперь роли переменились. Женившись, Галактион сделался совершенно другим человеком. Свою покорность отцу он теперь выкупал вызывающею самостоятельностью, и старик покорился, хотя и не вдруг. Это была серьезная борьба. Михей Зотыч сердился больше всего на то,
что Галактион начал относиться к нему свысока, как к младенцу, — выслушает из вежливости, а потом все
сделает по-своему.
Галактион объяснил, и писарь только развел руками. Да, хитрая штучка, и без денег и с деньгами. Видно, не старые времена, когда деньги в землю закапывали да по подпольям прятали. Вообще умственно. Писарь начинал смотреть теперь на Галактиона с особенным уважением, как на человека, который из ничего
сделает,
что захочет. Ловкий мужик, нечего оказать.
Поведение Галактиона навсегда примирило Анну с добрым и умным новым зятем. Писарь тоже не мог не согласиться,
что Галактион все по-умному
делает.
— Харитина, опомнись!.. Харитина,
что ты
делаешь? — шептал он, напрасно стараясь освободиться из ее объятий. — Харитина!..
Нужно было
сделать решительный шаг в ту или другую сторону, а теперь оставалось
делать такой вид,
что он все принял за глупую выходку и не придает ничему серьезного значения.
—
Что ты
делаешь с мальчиком? — упрекнула ее Серафима, находившаяся в лениво-спокойном настроении беременной женщины.
— Нет, брат, шабаш, — повторяли запольские купцы. — По-старому, брат, не проживешь. Сегодня у тебя пшеницу отнимут, завтра куделю и льняное семя, а там и до степного сала доберутся.
Что же у нас-то останется? Да, конечно. Надо все по-полированному
делать, чтобы как в других прочих местах.
—
Что же я буду
делать в Заполье, пока ваш банк не откроется?
Галактиону делалось обидно,
что ему не с кем даже посоветоваться. Жена ничего не понимает, отец будет против, Емельян согласится со всем, Симон молод, —
делай, как знаешь.
— Да очень понимаю…
Делать мне нечего здесь, вот и весь разговор. Осталось только
что в Расею крупчатку отправлять… И это я устроил.
На Галактиона так и пахнуло душистою волной, когда он подошел к Харитине. Она была в шерстяном синем платье, красиво облегавшем ее точеную фигуру. Она нарочно подняла руки,
делая вид,
что поправляет волосы, и все время не спускала с Галактиона своих дерзких улыбавшихся глаз.
— Ну, а
что твоя деревенская баба? — спрашивала Харитина, подсаживаясь к Галактиону с чашкой чая. — Толстеет? Каждый год рожает ребят?.. Ха-ха!
Делать вам там нечего, вот и плодите ребятишек. Мамаша, какой милый этот следователь Куковин!.. Он так смешно ухаживает за мной.
Отправляясь в первый раз с визитом к своему другу Штоффу, Галактион испытывал тяжелое чувство. Ему еще не случалось фигурировать в роли просителя, и он испытывал большое смущение. А вдруг Штофф
сделает вид,
что не помнит своих разговоров на мельнице? Все может быть.
— О, часто!.. Было совестно, а все-таки думал. Где-то она? что-то она
делает?
что думает? Поэтому и на свадьбу к тебе не приехал… Зачем растравлять и тебя и себя? А вчера… ах, как мне было вчера тяжело! Разве такая была Харитина! Ты нарочно травила меня, — я знаю,
что ты не такая. И мне так было жаль тебя и себя вместе, — я как-то всегда вместе думаю о нас обоих.
— Да я не про то,
что ты с канпанией канпанился, — без этого мужчине нельзя. Вот у Харитины-то
что ты столько времени
делал? Муж в клубе, а у жены чуть не всю ночь гость сидит. Я уж раз с пять Аграфену посылала узнавать про тебя. Ох, уж эта мне Харитина!..
— Решительно не понимаю,
что вы тут будете
делать, Галактион Михеич. Нам и без вас
делать нечего.
Галактион отлично понимал только одно,
что она находится под каким-то странным влиянием своего двоюродного брата Голяшкина и все
делает по его совету.
— Вот
что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы
делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
Тарасу Семенычу было и совестно,
что англичанка все распотрошила, а с другой стороны, и понравилось,
что миллионер Стабровский с таким вниманием пересмотрел даже белье Устеньки. Очень уж он любит детей, хоть и поляк. Сам Тарас Семеныч редко заглядывал в детскую, а какое белье у Устеньки — и совсем не знал.
Что нянька
сделает, то и хорошо. Все дело чуть не испортила сама Устенька, потому
что под конец обыска она горько расплакалась. Стабровский усадил ее к себе на колени и ласково принялся утешать.
— Иначе не можно… Раньше я думал,
что она будет только приезжать учиться вместе с Дидей, но из этого ничего не выйдет. Конечно, мы
сделаем это не вдруг: сначала Устенька будет приходить на уроки, потом будет оставаться погостить на несколько дней, а уж потом переедет совсем.
Галактион был другого мнения и стоял за бабушку. Он не мог простить Агнии воображаемой измены и держал себя так, точно ее и на свете никогда не существовало. Девушка чувствовала это пренебрежение, понимала источник его происхождения и огорчалась молча про себя. Она очень любила Галактиона и почему-то думала,
что именно она будет ему нужна. Раз она даже
сделала робкую попытку объясниться с ним по этому поводу.
— Ну, голубчик, я устал… Надо отдохнуть. Знаешь,
что мы
сделаем? Ну, да об этом потом поговорим.
Они прошли в новую заднюю избу, где за столом сидел какой-то низенький, черный, как жук, старик. Спиридон
сделал ему головой какой-то знак, и старик вышел. Галактиону показалось,
что он где-то его видел, но где — не мог припомнить.
—
Что же он может с тобой
сделать?
— Да
что я с тобой буду
делать? — взмолилась Харитина в отчаянии. — Да ты совсем глуп… ах, как ты глуп!.. Пашенька влюблена в Мышникова, как кошка, — понимаешь? А он ухаживает за мной, — понимаешь? Вот она и придумала возбудить в нем ревность: дескать, посмотри, как другие кавалеры ухаживают за мной. Нет, ты глуп, Галактион, а я считала тебя умнее.
— Каков уж есть. Знаю только одно,
что мне здесь нечего
делать.
—
Что тут обсуждать, когда я все равно ничего не понимаю? Такую дуру вырастили тятенька с маменькой… А знаешь
что? Я проживу не хуже,
чем теперь… да. Будут у меня руки целовать, только бы я жила попрежнему. Это уж не Мышников
сделает, нет… А знаешь, кто?
Явилось предположение,
что писал кто-нибудь «из поляков» или «из жидов», — народ известный. От полуяновского-то дела никому не поздоровится, ежели начнут
делать переборку.
— Да, я знаю,
что вам все равно, — как-то печально ответила она, опуская глаза. —
Что же
делать, силою милому не быть. А я-то думала… Ну, да это все равно —
что я думала!
Это был тот самый старец, который был у Галактиона с увещанием. Галактион
сделал вид,
что не узнал его.
—
Что же, сам виноват, — вслух думал Галактион. — Так и должно было быть… Серафиме ничего не оставалось
делать, как уйти.
— Самое лучшее,
что он мог
сделать, — заметил Стабровский,
делая брезгливое движение, — да. Для
чего такие люди живут на свете?
—
Что же ты будешь
делать?
— Дело вот в
чем, Галактион Михеич… Гм… Видите ли, нам приходится бороться главным образом с Прохоровым… да. И мне хотелось бы, чтобы вы отправились к нему и повели необходимые переговоры. Понимаете, мне самому это
сделать неудобно, а вы посторонний человек. Необходимые инструкции я вам дам, и остается только выдержать характер. Все дело в характере.
Под этим настроением Галактион вернулся домой. В последнее время ему так тяжело было оставаться подолгу дома, хотя, с другой стороны, и деваться было некуда. Сейчас у Галактиона мелькнула было мысль о том, чтобы зайти к Харитине, но он удержался.
Что ему там
делать? Да и нехорошо… Муж в остроге, а он будет за женой ухаживать.
— Нет, брат, шабаш, старинка-то приказала долго жить, — повторял Замараев,
делая вызывающий жест. — По нонешним временам вон какие народы проявились. Они, брат, выучат жить. Темноту-то как рукой снимут… да. На што бабы, и те вполне это самое чувствуют. Вон Серафима Харитоновна как на меня поглядывает, даром
что хлеб-соль еще недавно водили.
— Пустяки, это от скуки, — коротко объяснила Харитина улыбаясь. —
Что мне больше-то
делать? А тут мысли разгоняет.
Что было
делать Замараеву? Предупредить мужа, поговорить откровенно с самой, объяснить все Анфусе Гавриловне, — ни то, ни другое, ни третье не входило в его планы. С какой он стати будет вмешиваться в чужие дела? Да и доказать это трудно, а он может остаться в дураках.
— Так-с, так-с. Весьма даже напрасно. Ваша фамилия Колобов? Сынок, должно быть, Михею Зотычу? Знавал старичка… Лет с тридцать не видались. Кланяйтесь родителю. Очень жаль,
что ничего не смогу
сделать вам приятного.