Неточные совпадения
«Вот гостя господь послал: знакомому черту подарить, так назад отдаст, —
подумал хозяин, ошеломленный таким неожиданным ответом. — Вот тебе и сват. Ни с которого краю к нему не подойдешь.
То ли бы дело выпили, разговорились, — оно все само бы и наладилось, а теперь разводи бобы всухую. Ну, и сват, как кривое полено: не уложишь ни в какую поленницу».
Хозяйку огорчало главным образом
то, что гость почти ничего не ел, а только пробовал. Все свои ржаные корочки сосет да похваливает. Зато хозяин не терял времени и за жарким переехал на херес, — значит, все было кончено, и Анфуса Гавриловна перестала обращать на него внимание. Все равно не послушает после третьей рюмки и устроит штуку. Он и устроил, как только она успела
подумать.
Уходя от Тараса Семеныча, Колобов тяжело вздохнул. Говорили по душе, а главного-то он все-таки не сказал. Что болтать прежде времени? Он шел опять по Хлебной улице и
думал о
том, как здесь все переменится через несколько лет и что главною причиной перемены будет он, Михей Зотыч Колобов.
Серафима Харитоновна тихо засмеялась и еще раз поцеловала сестру. Когда вошли в комнату и Серафима рассмотрела суслонскую писаршу,
то невольно
подумала: «Какая деревенщина стала наша Анна! Неужели и я такая буду!» Анна действительно сильно опустилась, обрюзгла и одевалась чуть не по-деревенски. Рядом с ней Серафима казалась барыней. Ловко сшитое дорожное платье сидело на ней, как перчатка.
Если бы все
те, которые теперь судили и пересуживали его крупчатку, могли видеть, что он
думал!
«Эх, если бы не отец! — с какою-то злобой иногда
думал Галактион. — А
то сиди в Суслоне».
— И я
то же
думаю, — соглашался Галактион.
— Да я, кажется, ничего не сказал. Вы сами можете
подумать то же самое.
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все
думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между
тем это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
— Э, вздор!.. Никто и ничего не узнает. Да ты в первый раз, что ли, в Кунару едешь? Вот чудак. Уж хуже, брат,
того, что про тебя говорят, все равно не скажут. Ты
думаешь, что никто не знает, как тебя дома-то золотят? Весь город знает… Ну, да все это пустяки.
Поп Макар тревожно поглядывал на солнце и
думал о
том, управится ли дома попадья во-время.
Она даже боялась
думать о
том, что будет дальше, и чувствовала себя живым покойником.
— И все-таки жаль, —
думал вслух доктор. — Раньше я говорил
то же, а когда посмотрел на него мертвого… В последнее время он перестал совсем пить, хотя уж было поздно.
Харитине доставляла какое-то жгучее наслаждение именно эта двойственность: она льнула к мужу и среди самых трогательных сцен
думала о Галактионе. Она не могла бы сказать, любит его или нет; а ей просто хотелось
думать о нем. Если б он пришел к ней, она его приняла бы очень сухо и ни одним движением не выдала бы своего настроения. О, он никогда не узнает и не должен знать
того позора, какой она переживала сейчас! И хорошо и худо — все ее, и никому до этого дела нет.
Даже накануне суда Харитина
думала не о муже, которого завтра будут судить, а о Галактионе. Придет он на суд или не придет? Даже когда ехала она на суд, ее мучила все
та же мысль о Галактионе, и Харитина презирала себя, как соучастницу какого-то непростительного преступления. И все-таки, войдя в залу суда, она искала глазами не мужа.
«А ведь посаженая маменька
того…» —
думал доктор, расхаживая в ожидании мадеры по гостиной.
Встретишь знакомого и боишься, что вот он скажет тебе
то самое, о чем боишься
думать.
— Вот, вот… Люблю умственный разговор. Я
то же
думал, а только законов-то не знаю и посоветоваться ни с кем нельзя, — продадут. По нынешним временам своих боишься больше чужих… да.
Конечно, все это было глупо, но уж таковы свойства всякой глупости, что от нее никуда не уйдешь. Доктор старался не
думать о проклятом письме — и не мог. Оно его мучило, как смертельный грех. Притом иметь дело с открытым врагом совсем не
то, что с тайным, да, кроме
того, здесь выступали против него целою шайкой. Оставалось выдерживать характер и ломать самую дурацкую комедию.
Старики разговорились. Все-таки они были свои и
думали одинаково, не
то что молодежь. Михей Зотыч все качал своею лысою головой и жаловался на худые дела.
Устенька не могла не согласиться с большею половиной
того, что говорил доктор, и самым тяжелым для нее было
то, что в ней как-то пошатнулась вера в любимых людей. Получился самый мучительный разлад, заставлявший
думать без конца. Зачем доктор говорит одно, а сам делает другое? Зачем Болеслав Брониславич, такой умный, добрый и любящий, кого-то разоряет и помогает другим делать
то же? А там, впереди, поднимается что-то такое большое, неизвестное, страшное и неумолимое.
Прохоров
подумал и согласился, что в этом «мундире», пожалуй, и лучше явиться в Заполье. Конечно, Полуянов был медвежья лапа и драл с живого и мертвого, но и другие-то хороши…
Те же, нынешние, еще почище будут, только ни следу, ни дороги после них, — очень уж ловкий народ.
Он дошел до
того состояния, когда люди стараются не
думать о себе.
Сколько раз Галактион раньше
думал о
том, как было бы хорошо, если бы Серафима умерла.
— Я
то же самое всегда
думал, Борис Яковлич.
Штофф в свою очередь наблюдал всех остальных, улыбался и
думал: «Нечего сказать, хорошенькие две семейки!» Его больше всего смешило
то, как Мышников ревнует свою Прасковью Ивановну. Тоже нашел занятие… Да, видно, правда, что каждый дурак по-своему с ума сходит.
— Што это ты дребезжишь, как худой горшок? Чужую беду руками разведу… А
того не
подумаешь, что кого осудил,
тот грех на тебе и взыщется. Умен больно!
— Ловко катается, — заметил Анфим. — В Суслоне оказывали, что он ездит на своих, а с земства получает прогоны. Чиновник тоже. Теперь с попом Макаром дружит…
Тот тоже хорош: хлеба большие тысячи лежат, а он цену выжидает. Злобятся мужички-то на попа-то… И куда,
подумаешь, копит, — один, как перст.
От Стабровского Устенька вышла в каком-то тумане. Ее сразу оставила эта выдержка. Она шла и краснела, припоминая
то, что говорил Стабровский. О, только он один понимал ее и с какою вежливостью старался не дать этого заметить! Но она уже давно научилась читать между строк и понимала больше, чем он
думал. В сущности сегодняшнее свидание с Харитиной было ее экзаменом. Стабровский, наконец, убедился в
том, чего боялся и за что жалел сейчас ее. Да, только он один будет знать ее девичью тайну.
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.