Неточные совпадения
— Не принимаю я огорчения-то, Харитон Артемьич.
И скусу не
знаю в вине, какое оно
такое есть. Не приводилось отведывать смолоду, а теперь уж года ушли учиться.
Откуда он был родом
и кто
такой — никто не
знал, даже единственный сын Михей Зотыч.
Анфуса Гавриловна все это слышала из пятого в десятое, но только отмахивалась обеими руками: она хорошо
знала цену этим расстройным свадебным речам. Не одно хорошее дело рассыпалось вот из-за
таких бабьих шепотов. Лично ей жених очень нравился, хотя она многого
и не понимала в его поведении. А главное, очень уж пришелся он по душе невесте. Чего же еще надо? Серафимочка точно помолодела лет на пять
и была совершенно счастлива.
Знать составляли
такие именитые люди, как старик Луковников
и запольский богач Евграф Огибенин.
— Нет, я
так, к примеру. Мне иногда делается страшно. Сама не
знаю отчего, а только страшно, страшно, точно вот я падаю куда-то в пропасть.
И плакать хочется,
и точно обидно за что-то. Ведь ты сначала меня не любил. Ну, признайся.
Были приглашены также мельник Ермилыч
и поп Макар. Последний долго не соглашался ехать к староверам, пока писарь не уговорил его. К самому новоселью подоспел
и исправник Полуянов, который обладал каким-то чутьем попадать на
такие праздники. Одним словом, собралась большая
и веселая компания. Как-то все выходило весело, начиная с того, что Харитон Артемьевич никак не мог
узнать зятя-писаря
и все спрашивал...
Веселье продолжалось целых три дня,
так что Полуянов тоже перестал
узнавать гостей
и всех спрашивал, по какому делу вызваны. Он очувствовался только тогда, когда его свозили в Суслон
и выпарили в бане. Михей Зотыч, по обыкновению, незаметно исчез из дому
и скрывался неизвестно где.
— Послушай, старичок, поговорим откровенно, — приставал Штофф. — Ты живой человек,
и я живой человек; ты хочешь кусочек хлеба с маслом,
и я тоже хочу…
Так?
И все другие хотят, да не
знают, как его взять.
— О, часто!.. Было совестно, а все-таки думал. Где-то она? что-то она делает? что думает? Поэтому
и на свадьбу к тебе не приехал… Зачем растравлять
и тебя
и себя? А вчера… ах, как мне было вчера тяжело! Разве
такая была Харитина! Ты нарочно травила меня, — я
знаю, что ты не
такая.
И мне
так было жаль тебя
и себя вместе, — я как-то всегда вместе думаю о нас обоих.
— Тогда я была девчонкой
и не
знала, что
такое значит любить… да. А теперь я… я тебя не люблю…
— Да
так, как бьют жен. Все это
знают… Ревнует он меня до смерти, — ну,
такие и побои не в обиду. Прислуга разболтала по всему городу.
— Это ваше счастие… да… Вот вы теперь будете рвать по частям, потому что боитесь влопаться, а тогда, то есть если бы были выучены, начали бы глотать большими кусками, как этот ваш Мышников… Я
знаю несколько
таких полированных купчиков,
и все на одну колодку… да. Хоть ты его в семи водах мой, а этой вашей купеческой жадности не отмыть.
— Послушайте, Тарас Семеныч, я
знаю, что вы мне не доверяете, — откровенно говорил Ечкин. —
И даже есть полное основание для этого… Действительно, мы, евреи, пользуемся не совсем лестной репутацией. Что делать?
Такая уж судьба! Да… Но все-таки это несправедливо. Ну, согласитесь: когда человек родится, разве он виноват, что родится именно евреем?
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга
и все думал о вас… да.
Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это
так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья,
и вы о ней не хотите позаботиться.
— Ах, какой вы, Тарас Семеныч! Стабровский делец — одно, а Стабровский семейный человек, отец — совсем другое. Да вот сами увидите, когда поближе познакомитесь. Вы лучше спросите меня: я-то о чем хлопочу
и беспокоюсь? А уж
такая натура: вижу, девочка растет без присмотру,
и меня это мучит. Впрочем, как
знаете.
Тарасу Семенычу было
и совестно, что англичанка все распотрошила, а с другой стороны,
и понравилось, что миллионер Стабровский с
таким вниманием пересмотрел даже белье Устеньки. Очень уж он любит детей, хоть
и поляк. Сам Тарас Семеныч редко заглядывал в детскую, а какое белье у Устеньки —
и совсем не
знал. Что нянька сделает, то
и хорошо. Все дело чуть не испортила сама Устенька, потому что под конец обыска она горько расплакалась. Стабровский усадил ее к себе на колени
и ласково принялся утешать.
— Вот здесь я деловой человек, — объяснил Стабровский, показывая Луковникову свой кабинет. — Именно
таким вы меня
знали до сих пор. Сюда ко мне приходят люди, которые зависят от меня
и которые завидуют мне, а вот я вам покажу другую половину дома, где я самый маленький человек
и сам нахожусь в зависимости от всех.
— Вон, мерзавка!
И видеть тебя не желаю… Ты у нас в семье какая-то проклятая уродилась. Вон… вон!.. Я
знаю, что ты
такое!
Он долго стоял на подъезде, слегка пошатываясь
и не
зная, куда ему идти с
таким настроением.
Она смотрела на него
и не
узнавала. Видимо, что человек много выпил, но что значит выпивка
такому цветущему молодому мужчине?
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас же отправился верхом в Суслон. Он в последнее время вообще сильно волновался
и начинал не понимать, что делается кругом. Только
и радости, что поговорит с писарем. Этот уж все
знает и всякое дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча было страстное желание еще раз обругать попа Макара, заварившего
такую кашу. Всю округу поп замутил,
и никто ничего не
знает, что дальше будет.
— Вы-то как
знаете, Галактион Михеич, а я не согласен, что касаемо подсудимой скамьи. Уж вы меня извините, а я не согласен.
Так и Прасковье Ивановне скажу. Конечно, вы во-время из дела ушли,
и вам все равно… да-с. Что касаемо опять подсудимой скамьи,
так от сумы да от тюрьмы не отказывайся. Это вы правильно. А Прасковья Ивановна говорит…
— Я
знаю ее характер: не пойдет… А поголодает, посидит у хлеба без воды
и выкинет какую-нибудь глупость. Есть тут один адвокат, Мышников,
так он давно за ней ухаживает. Одним словом, долго ли до греха?
Так вот я
и хотел предложить с своей стороны… Но от меня-то она не примет. Ни-ни! А ты можешь
так сказать, что много был обязан Илье Фирсычу по службе
и что мажешь по-родственному ссудить. Только требуй с нее вексель, a то догадается.
Суслонский писарь отправился к Харитине «на той же ноге»
и застал ее дома, почти в совершенно пустой квартире. Она лежала у себя в спальне, на своей роскошной постели,
и курила папиросу. Замараева больше всего смутила именно эта папироса,
так что он не
знал, с чего начать.
Его поразило больше всего то, что
так просто раскрывались самые тайные дела
и мысли, о которых, кажется,
знали только четыре стены.
— Ах, какая она красавица! — говорила с завистью пани Стабровская, любовавшаяся всяким здоровым человеком. — Право,
таким здоровым
и сильным людям
и умереть не страшно, потому что они живут
и знают, что значит жить.
Удерживались от общего потока только
такие заматерелые старики, как миллионер Нагибин, он ничего не хотел
знать и только покачивал своею головой.
Замараевы не
знали, как им
и принять дорогого гостя, где его посадить
и чем угостить. Замараев даже пожалел про себя, что тятенька ничего не пьет, а то он угостил бы его
такою деревенскою настойкой по рецепту попа Макара, что с двух рюмок заходили бы в башке столбы.
— Ну, ну, ладно… Притвори-ка дверь-то. Ладно…
Так вот какое дело. Приходится везти мне эту стеариновую фабрику на своем горбу… Понимаешь? Деньжонки у меня есть… ну, наскребу тысяч с сотню. Ежели их отдать — у самого ничего не останется. Жаль… Тоже наживал… да. Я
и хочу
так сделать: переведу весь капитал на жену, а сам тоже буду векселя давать, как Ечкин. Ты ведь
знаешь законы,
так как это самое дело, по-твоему?
Впрочем, у Харченки была одна привычка, которая не нравилась теще: все-то ему нужно было
знать,
и везде он совал нос, особенно по части городских дел.
И то не
так и это не
так, — всех засудит
и научит.
Вахрушка через прислугу, конечно,
знал, что у Галактиона в дому «неладно»
и что Серафима Харитоновна пьет запоем,
и по-своему жалел его. Этакому-то человеку жить бы да жить надо, а тут дома, как в нетопленой печи. Ах, нехорошо! Вот ежели бы Харитина Харитоновна,
так та бы повернула все единым духом. Хороша бабочка, всем взяла, а тоже живет ни к шубе рукав. Дальше Вахрушка угнетенно вздыхал
и отмахивался рукой, точно отгонял муху.
Анна, как
знает,
так и пусть делает.
—
Знаете что, славяночка, не вам это спрашивать у меня
и не мне разрешать вам
такой всеобъемлющий вопрос.
По вечерам Ечкин приходил на квартиру к Галактиону
и без конца говорил о своих предприятиях. Харитина сначала к нему не выходила, а потом привыкла. Она за два месяца сильно изменилась, притихла
и сделалась
такою серьезной, что Ечкин проста ее не
узнавал. Куда только делась прежняя дерзость.
Теперь ведь уж все
знали, что она
такое,
и в Заполье глаз нельзя показать.
Но, несмотря на всю глубину падения, у Полуянова все-таки оставалось имя, известное имя, черт возьми. Конечно, в местах не столь отдаленных его не
знали, но, когда он по пути завернул на винокуренный завод Прохорова
и К o, получилось совсем другое. Даже «пятачок», как называли Прохорова, расчувствовался...
— Мне трудно? — орал пьяный Полуянов. — Ха-ха… Нет, я их всех в бараний рог согну!.. Они
узнают, что за человек Илья Фирсыч Полуянов! Я… я… я… А впрочем, ежели серьезно разобрать,
так и не стоит связываться. Наплевать.
И все-таки,
зная все это, Харитина радостно вся вздрагивала, когда он входил в комнату.
— Ничего вы не понимаете, барышня, — довольно резко ответил Галактион уже серьезным тоном. — Да, не понимаете… Писал-то доктор действительно пьяный,
и барышне
такие слова, может быть, совсем не подходят, а только все это правда. Уж вы меня извините, а действительно мы
так и живем… по-навозному. Зарылись в своей грязи
и знать ничего не хотим… да.
И еще нам же смешно, вот как мне сейчас.
— Болтать болтают, а
знать никто ничего не
знает… Ведь не про нас одних судачат, а про всех. Сегодня вот ты приехал ко мне, а завтра я могу тебя
и не принять… С мужнею-то женой трудно разговаривать, не то что с своею полюбовницей. Так-то, Павел Степаныч… Хоть
и плохой, а все-таки муж.
— А вот
так… Ты подумай-ка своим-то умом. Жили раньше без денег
и не голодали, а как
узнали мужички, какие-такие деньги бывают, — ну,
и вышел голод. Ну, теперь-то понял?
В сущности Дидя все-таки провинциалка
и ничего не
знает, а там раскроются новые горизонты
и наберется для сравнения новый материал.
— Папа, я неспособна к этому чувству… да. Я
знаю, что это бывает
и что все девушки мечтают об этом, но, к сожалению, я решительно не способна к
такому чувству. Назови это уродством, но ведь бывают люди глухие, хромые, слепые, вообще калеки. Значит, по аналогии, должны быть
и нравственные калеки, у которых недостает самых законных чувств. Как видишь, я совсем не желаю обманывать себя. Ведь я тоже средний человек, папа… У меня ум перевешивает все,
и я вперед отравлю всякое чувство.
— Решительно негде взять
такой суммы! — повторял Мышников, изнывая от желания раскрыть тайну Галактиона. — Ведь уж, кажется, мы-то
знаем, у кого
и сколько денег… да.
— Я
знаю, что вы меня не любите… да, — выговорила она, наконец, делая над собой усилие, —
и не пошли бы, если б я сама вас пригласила. А мне
так нужно вас видеть.
— Не говорите. Кстати, я вызвал вас на это свидание вот почему: все равно — она разыскала бы вас,
и бог
знает, чем все могло кончиться. Я просто боялся за вас.
Такие женщины, как Харитина, в
таком приподнятом настроении способны на все.
Харитина упала в траву
и лежала без движения, наслаждаясь блаженным покоем. Ей хотелось вечно
так лежать, чтобы ничего не
знать, не видеть
и не слышать. Тяжело было даже думать, — мысли точно сверлили мозг.