Неточные совпадения
— Есть и
такой грех. Не пожалуемся на дела, нечего бога гневить. Взысканы через число… Только опять и то сказать, купца к купцу тоже не применишь. Старинного-то, кондового купечества немного осталось, а развелся теперь разный мусор. Взять вот хоть этих степняков, — все они с бору да с сосенки набрались. Один приказчиком был, хозяина обворовал и на воровские деньги в люди
вышел.
— Особенное тут дело
выходит, Тарас Семеныч. Да… Не спросился Емельян-то, видно, родителя. Грех тут большой
вышел… Там еще, на заводе, познакомился он с одною девицей… Ну, а она не нашей веры, и жениться ему нельзя, потому как или ему в православные идти, или ей в девках сидеть.
Так это самое дело и затянулось: ни взад ни вперед.
— Что же мне говорить? — замялся Галактион. — Из твоей воли я не
выхожу. Не перечу… Ну, высватал, значит
так тому делу и быть.
— Ну, капитал дело наживное, — спорила другая тетка, — не с деньгами жить… А вот карахтером-то ежели в тятеньку родимого женишок издастся,
так уж оно не того… Михей-то Зотыч, сказывают, двух жен в гроб заколотил. Аспид настоящий, а не человек. Да еще сказывают, что у Галактиона-то Михеича уж была своя невеста на примете, любовным делом, ну, вот старик-то и торопит, чтобы огласки какой не
вышло.
Галактиону Михеичу вдруг сделалось совестно, потому что он не мог ответить невесте
так же искренне и просто. Собственно невеста ему и нравилась, ему хотелось иногда ее приласкать, сказать ласковое словечко, но все как-то не
выходило, да и свадебные гости мешали. Жениху с невестой не приходилось оставаться с глазу на глаз.
Вот с отцом у Галактиона
вышел с первого раза крупный разговор. Старик стоял за место для будущей мельницы на Шеинской курье, где его взяли тогда суслонские мужики, а Галактион хотел непременно ставить мельницу в
так называемом Прорыве, выше Шеинской курьи версты на три, где Ключевая точно была сдавлена каменными утесами.
Не раз глядя на нее, он вспоминал красавицу Харитину, — у той все бы
вышло не
так.
Чем же она виновата, что
так судьба
вышла?
Как Галактион сказал,
так и
вышло: жилой дом на Прорыве был кончен к первопутку, то есть кончен настолько, что можно было переехать в него молодым.
Это была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь,
так что ему делалось даже совестно, особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, — у ней строгость как-то не
выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
Были приглашены также мельник Ермилыч и поп Макар. Последний долго не соглашался ехать к староверам, пока писарь не уговорил его. К самому новоселью подоспел и исправник Полуянов, который обладал каким-то чутьем попадать на
такие праздники. Одним словом, собралась большая и веселая компания. Как-то все
выходило весело, начиная с того, что Харитон Артемьевич никак не мог узнать зятя-писаря и все спрашивал...
Когда Галактион
вышел, Михей Зотыч вздохнул и улыбнулся. Вот это
так сын… Правильно пословица говорится: один сын — не сын, два сына — полсына, а три сына — сын.
Так оно и
выходит, как по-писаному. Да, хорош Галактион. Другого такого-то и не сыщешь.
Харитона Артемьевича не было дома, — он уехал куда-то по делам в степь. Агния уже третий день гостила у Харитины. К вечеру она вернулась, и Галактион удивился, как она постарела за каких-нибудь два года. После выхода замуж Харитины у нее не осталось никакой надежды, — в Заполье редко старшие сестры
выходили замуж после младших.
Такой уж установился обычай. Агния, кажется, примирилась с своею участью христовой невесты и мало обращала на себя внимания. Не для кого было рядиться.
—
Так уж
вышло, Тарас Семеныч, — оправдывался Галактион смущаясь. — Обижать никого не хотели.
Она своею грациозною, легкою походкой
вышла и через минуту вернулась с мокрым полотенцем, бутылкой сельтерской воды и склянкой нашатырного спирта. Когда он с жадностью выпил воду, она велела ему опять лечь, положила мокрое полотенце на голову и дала понюхать спирта. Он сразу отрезвел и безмолвно смотрел на нее. Она
так хорошо и любовно ухаживала за ним, как сестра, и все
выходило у нее
так красиво, каждое движение.
— Да уж я и сам думал, Борис Яковлич, и
так и этак. Все равно ничего не
выходит. Думаю вот, когда у протопопа старшая дочь кончит в гимназии,
так чтоб она поучила Устюшу… Оболванит немного.
Да и характер у него был совсем не
такой, а
вышло все как-то
так, само собой.
Спокойно посмотрев на сестру своими странными глазами, Харитина молча ушла в переднюю, молча оделась и молча
вышла на улицу, где ее ждал свой собственный рысак. Она ехала и горько улыбалась. Вот и дождалась награды за свою жалость. «Что же, на свете всегда
так бывает», — философствовала она, пряча нос в новый соболий воротник.
— Дурак! Из-за тебя я пострадала… И словечка не сказала, а повернулась и
вышла. Она меня, Симка, ловко отзолотила. Откуда прыть взялась у кислятины… Если б ты был настоящий мужчина,
так ты приехал бы ко мне в тот же день и прощения попросил. Я целый вечер тебя ждала и даже приготовилась обморок разыграть… Ну, это все пустяки, а вот ты дома себя дурак дураком держишь. Помирись с женой… Слышишь? А когда помиришься, приезжай мне сказать.
— А даже очень просто… Хлеб за брюхом не ходит. Мы-то тут дураками печатными сидим да мух ловим, а они орудуют. Взять хоть Михея Зотыча… С него вся музыка-то началась. Помнишь, как он объявился в Суслоне в первый раз? Бродяга не бродяга, юродивый не юродивый, а около того… Промежду прочим, оказал себя поумнее всех. Недаром он тогда всех нас дурачками навеличивал и прибаутки свои наговаривал. Оно и
вышло, как по-писаному: прямые дурачки. Разе
такой Суслон-то был тогда?
Галактион вскочил со стула и посмотрел на отца совсем дикими глазами. О, как он сейчас его ненавидел, органически ненавидел вот за эту безжалостность, за смех, за самоуверенность, — ведь это была его собственная несчастная судьба, которая смеялась над ним в глаза. Потом у него все помутилось в голове. Ему
так много было нужно сказать отцу, а
выходило совсем другое, и язык говорил не то. Галактион вдруг обессилел и беспомощно посмотрел кругом, точно искал поддержки.
— Идите вы, Галактион Михеич, к жене… Соскучилась она без вас, а мне с вами скучно. Будет… Как-никак, а все-таки я мужняя жена. Вот муж помрет,
так, может, и замуж
выйду.
— Вот что, мамаша, кто старое помянет, тому глаз вон. Ничего больше не будет. У Симы я сам выпрошу прощенье, только вы ее не растравляйте. Не ее, а детей жалею. И вы меня простите.
Так уж
вышло.
— Что я
такое? Ни девка, ни баба, ни мужняя жена, — говорила Харитина в каком-то бреду. — А мужа я ненавижу и ни за что не пойду к нему! Я
выходила замуж не за арестанта!
— А вот и пустит. И еще спасибо скажет, потому
выйдет так, что я-то кругом чиста. Мало ли что про вдову наболтают, только ленивый не скажет. Ну, а тут я сама объявлюсь, — ежели бы была виновата,
так не пошла бы к твоей мамыньке.
Так я говорю?.. Всем будет хорошо… Да еще что, подошлем к мамыньке сперва Серафиму. Еще того лучше будет… И ей будет лучше: как будто промежду нас ничего и не было… Поняла теперь?
Малыгинский дом волновался. Харитон Артемьич даже не был пьян и принял гостей с озабоченною солидностью. Потом
вышла сама Анфуса Гавриловна, тоже встревоженная и какая-то несчастная. Доктор понимал, как старушке тяжело было видеть в своем доме Прасковью Ивановну, и ему сделалось совестно. Последнее чувство еще усилилось, когда к гостям
вышла Агния, сделавшаяся еще некрасивее от волнения. Она
так неловко поклонилась и все время старалась не смотреть на жениха.
Галактион посмотрел на нее
такими безумными глазами, что она сейчас же с детскою торопливостью начала прощаться с хозяевами. Когда они
выходили из столовой, Стабровский поднял брови и сказал, обращаясь к жене...
Новый стеариновый завод строился на упраздненной салотопенной заимке Малыгина. По плану Ечкина
выходило так, что Шахма будет поставлять степное сало, Харитон Артемьевич заведовать всем делом, а он, Ечкин, продавать. Все, одним словом, было предусмотрено вперед, особенно громадные барыши, как законный результат этой компанейской деятельности.
— Пришел посмотреть на твою фабрику, — грубо объяснял он. — Любопытно, как вы тут публику обманываете… Признаться оказать, я всегда считал тебя дураком, а
вышло так, что ты и нас поучишь… да. По нынешним-то временам не вдруг разберешь, кто дурак, кто умный.
В сущности Прохоров ожидал
такого ответа, как человек, бывалый в переделках, и только съежил плечи. Он ничего не ответил немцу, даже не поклонился и
вышел.
— Да, да… Ох, повезешь, сынок!.. А поговорка
такая: не мой воз — не моя и песенка. Все хлеб-батюшко, везде хлеб… Все им держатся, а остальное-то
так. Только хлеб-то от бога родится, сынок… Дар божий… Как бы ошибки не
вышло. Ты вот на машину надеешься, а вдруг нечего будет не только возить, а и есть.
Когда Галактион, наконец, был уже в постели, послышался запоздалый колокольчик. Галактион никак не мог сообразить, кто бы мог приехать в
такую пору. На всякий случай он оделся и
вышел на крыльцо. Это была Харитина, она вошла, пошатываясь, как пьяная, молча остановилась и смотрела на Галактиона какими-то безумными глазами.
К огорчению Харитона Артемьича, первый номер «Запольского курьера»
вышел без всяких ругательств, а в программе были напечатаны какие-то непонятные слова: о народном хозяйстве, об образовании, о насущных нуждах края, о будущем земстве и т. д. Первый номер все-таки произвел некоторую сенсацию: обругать никого не обругали, но это еще не значило, что не обругают потом. В банке новая газета имела свои последствия. Штофф сунул номер Мышникову и проговорил с укоризной...
По вечерам Ечкин приходил на квартиру к Галактиону и без конца говорил о своих предприятиях. Харитина сначала к нему не
выходила, а потом привыкла. Она за два месяца сильно изменилась, притихла и сделалась
такою серьезной, что Ечкин проста ее не узнавал. Куда только делась прежняя дерзость.
— Совсем несчастный! Чуть-чуть бы по-другому судьба сложилась, и он бы другой был.
Такие люди не умеют гнуться, а прямо ломаются. Тогда много греха на душу взял старик Михей Зотыч, когда насильно женил его на Серафиме. Прежде-то всегда
так делали, а по нынешним временам говорят, что свои глаза есть. Михей-то Зотыч думал лучше сделать, чтобы Галактион не сделал
так, как брат Емельян, а оно вон что
вышло.
— Поживешь с мое,
так и сама будешь то же говорить. Мудрено ведь живого человека судить… Взять хоть твоего Стабровского: он ли не умен, он ли не хорош у себя дома, —
такого человека и не сыщешь, а
вышел на улицу — разбойник… Без ножа зарежет. Вот тут и суди.
Отчего же теперь постоянно
такая вещь
выходит: вот я вдовец, у меня дети, я женюсь на хорошей девушке, а эта хорошая девушка и начинает изживать со свету моих детей?..
— Садитесь, — предложила она. — У нас все
так скоро случилось, что даже не успели оповестить родных. Уж вы извините. Ведь и ваша свадьба тоже скороспелкой
вышла. Это прежде тянули по полугоду, да и Симон Михеич очень уж торопил.
Симон чуть не плакал. Он надеялся через женитьбу вырваться с мельницы, а тут
выходило так, что нужно было возвращаться туда же со старою «молодой». Получился один срам. Оставалась последняя надежда на Замараева.
Полуянов скромно отмахивался, как лицо заинтересованное.
Выходило настоящее похмелье в чужом пиру. Да и
так он не посоветовал бы посылать Ечкина для переговоров. Как раз он получит деньги, да себе в карман и положит, как было с стеариновой фабрикой. Хороший человек, а деньги показывать нельзя.
С одной стороны, он давно старался не встречаться с Харитиной, на которую сердился за свое неудачное ухаживанье, затем он подозревал Галактиона в некоторых успехах у Прасковьи Ивановны, — одним словом, как ни поверни, а
выходило неудобно и
так и этак.
— А вот
так… Ты подумай-ка своим-то умом. Жили раньше без денег и не голодали, а как узнали мужички, какие-такие деньги бывают, — ну, и
вышел голод. Ну, теперь-то понял?
Стабровский успокоился, потому что из
такой комбинации, конечно, ничего не могло
выйти.
Галактион молча поклонился и
вышел. Это была последняя встреча. И только когда он
вышел, Устенька поняла, за что
так любили его женщины. В нем была эта покрывающая, широкая мужская ласка, та скрытая сила, которая неудержимо влекла к себе, —
таким людям женщины умеют прощать все, потому что только около них чувствуют себя женщинами. Именно
такою женщиной и почувствовала себя Устенька.
Недоразумение
выходило все из-за того же дешевого сибирского хлеба. Компаньоны рассчитывали сообща закупить партию, перевести ее по вешней воде прямо в Заполье и поставить свою цену. Теперь благодаря пароходству хлебный рынок окончательно был в их руках. Положим, что наличных средств для
такой громадной операции у них не было, но ведь можно было покредитоваться в своем банке. Дело было вернее смерти и обещало страшные барыши.
— Посмотрел я достаточно, — продолжал Михей Зотыч. — Самого чуть не убили на мельнице у Ермилыча. «Ты, — кричат мужики, — разорил нас!» Вот какое дело-то
выходит. Озверел народ. Ох, худо, Вахрушка!.. А помочь нечем. Вот вы гордитесь деньгами, а пришла беда, вас и нет. Так-то.
Горохов мыс выдавался в Ключевую зеленым языком. Приятно было свернуть с пыльной дороги и брести прямо по зеленой сочной траве,
так и обдававшей застоявшимся тяжелым ароматом.
Вышли на самый берег и сделали привал. Напротив, через реку, высились обсыпавшиеся красные отвесы крутого берега, под которым проходила старица, то есть главное русло реки.