Неточные совпадения
— Ах, аспид! ах, погубитель! — застонал старик. — Видел, Михей Зотыч? Гибель
моя, а не сын… Мы с Булыгиным
на ножах, а он, слышь, к Булыгиным. Уж я его, головореза, три раза проклинал и
на смирение посылал в степь, и своими руками терзал — ничего не берет. У других отцов сыновья — замена, а мне нож вострый. Сколько я денег за него переплатил!
— Другие и пусть живут по-другому, а нам и так ладно. Кому надо, так и
моих маленьких горниц не обегают. Нет, ничего, хорошие люди не брезгуют… Много у нас в Заполье этих других-то развелось. Модники… Смотреть-то
на них тошно, Михей Зотыч. А все через баб… Испотачили бабешек, вот и мутят: подавай им все по-модному.
— Зачем? — удивился Штофф. — О, батенька, здесь можно сделать большие дела!.. Да, очень большие! Важно поймать момент… Все дело в этом. Край благодатный, и кто пользуется его богатствами? Смешно сказать… Вы посмотрите
на них: никто дальше насиженного мелкого плутовства не пошел, или скромно орудует
на родительские капиталы, тоже нажитые плутовством. О, здесь можно развернуться!.. Только нужно людей, надежных людей.
Моя вся беда в том, что я русский немец… да!
— Мы ведь тут, каналья ты этакая, живем одною семьей, а я у них, как посаженый отец
на свадьбе… Ты, ангел
мой, еще не знаешь исправника Полупьянова. За глаза меня так навеличивают. Хорош мальчик, да хвалить некому… А впрочем, не попадайся, ежели что — освежую… А русскую хорошо пляшешь? Не умеешь? Ах ты, пентюх!.. А вот постой, мы Харитину в круг выведем. Вот так девка: развей горе веревочкой!
Боже
мой, как она была счастлива, а новый дом
на Прорыве казался ей раем.
— Харитина, помнишь
мою свадьбу? — заговорил он, не открывая глаз, — ему страстно хотелось исповедаться. — Тогда в моленной… У меня голова закружилась… и потом весь вечер я видел только тебя. Это грешно… я мучился… да. А потом все прошло… я привык к жене… дети пошли… Помнишь, как ты меня целовала тогда
на мельнице?
— Уж это не
мое дело, — равнодушно ответила Харитина. — Когда
на молоденьких женятся, так о деньгах не думают.
— Это ваше счастие… да… Вот вы теперь будете рвать по частям, потому что боитесь влопаться, а тогда, то есть если бы были выучены, начали бы глотать большими кусками, как этот ваш Мышников… Я знаю несколько таких полированных купчиков, и все
на одну колодку… да. Хоть ты его в семи водах
мой, а этой вашей купеческой жадности не отмыть.
— Ну, славяночка, будем знакомиться. Это вот
моя славяночка. Ее зовут Дидей. Она считает себя очень умной и думает, что мир сотворен специально только для нее, а все остальные девочки существуют
на свете только так, между прочим.
— Ведь я младенец сравнительно с другими, — уверял он Галактиона, колотя себя в грудь. — Ну, брал… ну, что же из этого? Ведь по грошам брал, и даже стыдно вспоминать, а кругом воровали
на сотни тысяч. Ах, если б я только мог рассказать все!.. И все они правы, а я вот сижу. Да это что…
Моя песня спета. Будет, поцарствовал. Одного бы только желал, чтобы меня выпустили
на свободу всего
на одну неделю: первым делом убил бы попа Макара, а вторым — Мышникова. Рядом бы и положил обоих.
— Вы уж как там знаете, а я не могу, — упрямо повторял Полуянов
на все увещания следователя. — Судите меня одного, а другие сами про себя знают… да.
Моя песенка спета, зачем же лишний грех
на душу брать? Относительно себя ничего не утаю.
— Н-но-о? Ведь в кои-то веки довелось испить дешевки. Михей-то Зотыч, тятенька, значит, в Шабрах строится, Симон
на новой мельнице, а мы, значит, с Емельяном в Прорыве руководствуем… Вот я и вырвался. Ах, братец ты
мой, Галактион Михеич, и что вы только придумали! Уж можно сказать, што уважили вполне.
— Ах, братцы
мои… родимые вы
мои! — кричал Вахрушка, врезываясь в двигавшуюся толпу. — Привел господь
на старости лет… ах, братцы!
— А
на всякий случай, папаша, запомните
мою цену. Мало ли что не бывает
на свете. Не прежние времена, папаша.
— Заметьте, что раньше мы могли сойтись
на более выгодных для вас условиях, — заметил Стабровский
на прощанье. — А затем, я сейчас мог бы предложить вам еще более тяжелые… Но это не в
моих правилах, и я никому не желаю зла.
— Да ведь жена была
моя, и я свой дом записывал
на нее и свои деньги положил
на ее имя в банк?
— Да, да… Ох, повезешь, сынок!.. А поговорка такая: не
мой воз — не
моя и песенка. Все хлеб-батюшко, везде хлеб… Все им держатся, а остальное-то так. Только хлеб-то от бога родится, сынок… Дар божий… Как бы ошибки не вышло. Ты вот
на машину надеешься, а вдруг нечего будет не только возить, а и есть.
— Илья Фирсыч, голубчик, да ты ли это?.. Ах, боже
мой! Давай, сейчас же переоденься, а то муторно
на тебя глядеть.
— Поживешь с
мое, так и сама будешь то же говорить. Мудрено ведь живого человека судить… Взять хоть твоего Стабровского: он ли не умен, он ли не хорош у себя дома, — такого человека и не сыщешь, а вышел
на улицу — разбойник… Без ножа зарежет. Вот тут и суди.
— А Полуянов? Вместе с мельником Ермилычем приехал, потребовал сейчас водки и хвалится, что засудит меня, то есть за
мое показание тогда
на суде. Мне, говорит, нечего терять… Попадья со страхов убежала в суседи, а я вот сижу с ними да слушаю. Конечно, во-первых, я нисколько его не боюсь, нечестивого Ахава, а во-вторых, все-таки страшно…
Отчего же теперь постоянно такая вещь выходит: вот я вдовец, у меня дети, я женюсь
на хорошей девушке, а эта хорошая девушка и начинает изживать со свету
моих детей?..
— Это
мой зятек Замараев стравил Нагибина! — кричал Харитон Артемьич прямо
на улице. — Прямо в острог его, подлеца!.. Да и других зятьев тоже! Весь альбом в острог.
— А вы все еще молодцом, Прасковья Ивановна, — говорил он немного прилипавшим языком. — А
моя Харитина
на ободранную кошку скоро будет походить.
— Пожалуй, если хотите. Она хочет хоть этим путем подогреть в Галактионе ревнивое чувство.
На всякий случай
мой совет: вы поберегайтесь этой особы. Чем она ласковее и скромнее, тем могут быть опаснее вспышки.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние
мое было весьма печальное, но, уповая
на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже
на чай и сахар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да
на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи
мои; это такой народ, что
на жизнь
мою готовы покуситься.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать
на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом, то я готов служить сию минуту.
Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (хватаясь за голову).Ах, боже
мой, боже
мой! Ступай скорее
на улицу, или нет — беги прежде в комнату, слышь! и принеси оттуда шпагу и новую шляпу. Ну, Петр Иванович, поедем!
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О ты, что в горести напрасно
на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю
мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)