Неточные совпадения
В момент,
когда расщелявшаяся дверь волостного правления готова
была проглотить свою жертву, послышался грохот колес и к волости подкатили длинные дроги.
Темная находилась рядом со сторожкой, в которой жил Вахрушка. Это
была низкая и душная каморка с соломой на полу.
Когда Вахрушка толкнул в нее неизвестного бродягу, тот долго не мог оглядеться. Крошечное оконце, обрешеченное железом, почти не давало света. Старик сгрудил солому в уголок, снял свою котомку и расположился, как у себя дома.
В этот критический момент,
когда смерть
была на носу, писарь пустился на отчаянную штуку.
У волости уже ждали писаря несколько мужиков и стояла запряженная крестьянская телега. Волостных дел в Суслоне
было по горло. Писарь принимал всегда важный вид,
когда подходил к волости, точно полководец на поле сражения. Мужиков он держал в ежовых рукавицах, и даже Ермилыч проникался к нему невольным страхом,
когда завертывал в волость по какому-нибудь делу.
Когда писарь входил в волость, из темной донеслось старческое пение...
— Я тебе наперво домишко свой покажу, Михей Зотыч, — говорил старик Малыгин не без самодовольства,
когда они по узкой лесенке поднимались на террасу. — В прошлом году только отстроился. Раньше-то некогда
было. Семью на ноги поднимал, а меня господь-таки благословил: целый огород девок. Трех с рук сбыл, а трое сидят еще на гряде.
Бойкая Харитина сразу сорвалась с места и опрометью бросилась в кухню за ложкой, — эта догадливость не по разуму дорого обошлась ей потом,
когда обед кончился. Должна
была подать ложку Серафима.
Старик шел не торопясь. Он читал вывески, пока не нашел то, что ему нужно. На большом каменном доме он нашел громадную синюю вывеску, гласившую большими золотыми буквами: «Хлебная торговля Т.С.Луковникова». Это и
было ему нужно. В лавке дремал благообразный старый приказчик. Подняв голову,
когда вошел странник, он машинально взял из деревянной чашки на прилавке копеечку и, подавая, сказал...
Старик должен
был сам подойти к девочке и вывел ее за руку. Устюше
было всего восемь лет. Это
была прехорошенькая девочка с русыми волосами, голубыми глазками и пухлым розовым ротиком. Простое ситцевое розовое платьице делало ее такою милою куколкой. У Тараса Семеныча сразу изменился весь вид,
когда он заговорил с дочерью, — и лицо сделалось такое доброе, и голос ласковый.
Особенно хорошо
было по вечерам,
когда наезжали со всего Заполья подруги невесты и все комнаты наполнялись беззаботным девичьим смехом, молодыми голосами и старинными свадебными песнями.
Такое поведение, конечно, больше всего нравилось Анфусе Гавриловне, ужасно стеснявшейся сначала перед женихом за пьяного мужа, а теперь жених-то в одну руку с ней все делал и даже сам укладывал спать окончательно захмелевшего тестя. Другим ужасом для Анфусы Гавриловны
был сын Лиодор, от которого она прямо откупалась: даст денег, и Лиодор пропадет на день, на два.
Когда он показывался где-нибудь на дворе, девушки сбивались, как овечье стадо, в одну комнату и запирались на ключ.
Лучшим номером в этом репертуаре
был тот,
когда Полуянов незаметно усаживал рядом с Драке только что приехавшего богатого степного татарина Шахму.
Но Галактион просто ахнул,
когда среди провожавших невесту он увидел Харитину: это
была такая красавица, что у него на душе захолонуло.
Серафима Харитоновна тихо засмеялась и еще раз поцеловала сестру.
Когда вошли в комнату и Серафима рассмотрела суслонскую писаршу, то невольно подумала: «Какая деревенщина стала наша Анна! Неужели и я такая
буду!» Анна действительно сильно опустилась, обрюзгла и одевалась чуть не по-деревенски. Рядом с ней Серафима казалась барыней. Ловко сшитое дорожное платье сидело на ней, как перчатка.
Постройка новой мельницы отозвалась в Суслоне заметным оживлением, особенно по праздникам,
когда гуляли здесь обе вятские артели. Чувствовалось, что делалось какое-то большое дело, и все ждали чего-то особенного.
Были и свои скептики, которые сомневались, выдержит ли старый Колобов, — очень уж большой капитал требовался сразу. В качестве опытного человека и родственника писарь Замараев с большими предосторожностями завел об этом речь с Галактионом.
— Деньги — весьма сомнительный и даже опасный предмет, — мягко не уступал поп Макар. — Во-первых, деньги тоже к рукам идут, а во-вторых, в них сокрыт великий соблазн. На что мужику деньги,
когда у него все свое
есть: и домишко, и землица, и скотинка, и всякое хозяйственное обзаведение? Только и надо деньги, что на подати.
— Как же ты мог любить,
когда совсем не знал меня? Да я тебе и не нравилась. Тебе больше нравилась Харитина. Не отпирайся, пожалуйста, я все видела, а только мне
было тогда почти все равно. Очень уж надоело в девицах сидеть. Тоска какая-то, все не мило. Я даже злая сделалась, и мамаша плакала от меня. А теперь я всех люблю.
Это
была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь, так что ему делалось даже совестно, особенно
когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, — у ней строгость как-то не выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
Этот прилив новых людей закончился нотариусом Меридиановым, тоже своим человеком, — он
был сын запольского соборного протопопа, — и двумя следователями. Говорили уже о земстве, которое не сегодня-завтра должно
было открыться. Все эти новые люди устраивались по-своему и не хотели знать старых порядков,
когда всем заправлял один исправник Полуянов да два ветхозаветных заседателя.
— Ну, с меня
будет и этого, а
когда я помру, как знаете.
В последнюю зиму,
когда строился у Стабровского завод, немец начал бывать у Колобовых совсем часто. Дело
было зимой, и нужно
было закупать хлеб на будущий год, а главный рынок устраивался в Суслоне.
Вечером,
когда уже подали самовар, неожиданно приехала Харитина. Она вошла, не раздеваясь, прямо в столовую, чтобы показать матери новый воротник. Галактион давно уже не видал ее и теперь
был поражен. Харитина сделалась еще красивее, а в лице ее появилось такое уверенное, почти нахальное выражение.
На Галактиона так и пахнуло душистою волной,
когда он подошел к Харитине. Она
была в шерстяном синем платье, красиво облегавшем ее точеную фигуру. Она нарочно подняла руки, делая вид, что поправляет волосы, и все время не спускала с Галактиона своих дерзких улыбавшихся глаз.
Анфуса Гавриловна
была рада,
когда Харитина начала собираться. Ей нужно
было еще заехать к портнихе, в два магазина, потом к сестре Евлампии, потом еще в два места.
Когда Галактион надевал ей шубку, Харитина успела ему шепнуть...
Она своею грациозною, легкою походкой вышла и через минуту вернулась с мокрым полотенцем, бутылкой сельтерской воды и склянкой нашатырного спирта.
Когда он с жадностью
выпил воду, она велела ему опять лечь, положила мокрое полотенце на голову и дала понюхать спирта. Он сразу отрезвел и безмолвно смотрел на нее. Она так хорошо и любовно ухаживала за ним, как сестра, и все выходило у нее так красиво, каждое движение.
— Она ждет не дождется,
когда муж умрет, чтобы выйти замуж за Мышникова, — объяснила Харитина эту политику. — Понимаешь, влюблена в Мышникова, как кошка. У ней
есть свои деньги, и ей наплевать на мужнины капиталы. Все равно прахом пойдут.
Умный старик понимал, что попрежнему девушку воспитывать нельзя, а отпустить ее в гимназию не
было сил. Ведь только и свету
было в окне, что одна Устенька. Да и она тосковать
будет в чужом городе. Думал-думал старик, и ничего не выходило; советовался кое с кем из посторонних — тоже не лучше. Один совет — отправить Устеньку в гимназию. Легко сказать,
когда до Екатеринбурга больше четырехсот верст! Выручил старика из затруднения неожиданный и странный случай.
— Послушайте, Тарас Семеныч, я знаю, что вы мне не доверяете, — откровенно говорил Ечкин. — И даже
есть полное основание для этого… Действительно, мы, евреи, пользуемся не совсем лестной репутацией. Что делать? Такая уж судьба! Да… Но все-таки это несправедливо. Ну, согласитесь:
когда человек родится, разве он виноват, что родится именно евреем?
Когда ваша Устенька
будет жить в моем доме, то вы можете точно так же прийти к девочкам в их комнату и сделать точно такую же ревизию всему.
Очень уж он любил свою дочурку и для нее в первый раз поступился старинкой, особенно
когда Стабровский в целом ряде серьезных бесед выяснил ему во всех подробностях план того образования, который должны
были пройти рука об руку обе славянки.
Стабровский занимал громадную квартиру, которую отделал с настоящею тяжелою роскошью. Это чувствовалось еще в передней, где гостей встречал настоящий швейцар, точно в думе или в клубе. Стабровский выбежал сам навстречу, расцеловал Устеньку и потащил ее представлять своей жене, которая сидела обыкновенно в своей спальне, укутанная пледом. Когда-то она
была очень красива, а теперь больное лицо казалось старше своих лет. Она тоже приласкала гостью, понравившуюся ей своею детскою свежестью.
Затем осмотрена
была детская, устроенная мисс Дудль по всем правилам строгой английской школы. Самая простая кровать, мебель, вся обстановка, а роскошь заключалась в какой-то вызывающей чистоте. Детскую показывала сама мисс Дудль, и Тарасу Семенычу показалось, что англичанка сердится на него.
Когда он сообщил это хозяину, тот весело расхохотался.
Ему, наконец,
было совестно смотреть в эти чистые детские глаза, припоминая сцену,
когда он обнимал Харитину.
Старушке делалось даже страшно,
когда она подолгу и пристально вглядывалась в Катю: вот точь-в-точь такая же
была Маня, так же смеялась и так же смотрела.
С уставом,
когда он
был совсем готов, вышло неожиданное затруднение: из числа учредителей старик Луковников отказался наотрез его подписать.
Штофф измучился с уставом до смерти, и
когда, наконец, все
было оформлено и подписано, он проговорил, обращаясь к Галактиону...
«Двоеданы» [«Двоеданы» — в очерках «Бойцы» Мамин-Сибиряк дает такое объяснение данного термина: «Это название, по всей вероятности, обязано своим происхождением тому времени,
когда раскольники, согласно указам Петра Великого, должны
были платить двойную подать» (см. наст. собр. соч., т. I, стр. 550).], то
есть раскольники, отличались вообще красотой, не в пример православному населению.
Несколько раз она удерживала таким образом упрямого гостя, а он догадался только потом, что ей нужно
было от него. О чем бы Прасковья Ивановна ни говорила, а в конце концов речь непременно сводилась на Харитину. Галактиону делалось даже неловко,
когда Прасковья Ивановна начинала на него смотреть с пытливым лукавством и чуть-чуть улыбалась…
— Дурак! Из-за тебя я пострадала… И словечка не сказала, а повернулась и вышла. Она меня, Симка, ловко отзолотила. Откуда прыть взялась у кислятины… Если б ты
был настоящий мужчина, так ты приехал бы ко мне в тот же день и прощения попросил. Я целый вечер тебя ждала и даже приготовилась обморок разыграть… Ну, это все пустяки, а вот ты дома себя дурак дураком держишь. Помирись с женой… Слышишь? А
когда помиришься, приезжай мне сказать.
— Позвольте мне самому знать мои права… А вас я вызову,
когда это
будет нужно.
— Муж говорил, что,
когда умрет, я
буду получать пенсию.
— Что тут обсуждать,
когда я все равно ничего не понимаю? Такую дуру вырастили тятенька с маменькой… А знаешь что? Я проживу не хуже, чем теперь… да.
Будут у меня руки целовать, только бы я жила попрежнему. Это уж не Мышников сделает, нет… А знаешь, кто?
Перед Ильиным днем поп Макар устраивал «помочь». На покос выходило до полуторых сот косцов. Мужики любили попа Макара и не отказывались поработать денек. Да и как
было не поработать,
когда поп Макар крестил почти всех косцов, венчал, а в будущем должен
был похоронить? За глаза говорили про попа то и се, а на деле выходило другое. Теперь в особенности популярность попа Макара выросла благодаря свержению ига исправника Полуянова.
Недоволен
был только сам поп Макар, которому уже досталось на орехи от некоторых властодержцев. Его корили, зачем погубил такого человека, и пугали судом,
когда потребуют свидетелем. Даже такие друзья, как писарь Замараев и мельник Ермилыч, заметно косились на попа и прямо высказывали свое неудовольствие.
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас же отправился верхом в Суслон. Он в последнее время вообще сильно волновался и начинал не понимать, что делается кругом. Только и радости, что поговорит с писарем. Этот уж все знает и всякое дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча
было страстное желание еще раз обругать попа Макара, заварившего такую кашу. Всю округу поп замутил, и никто ничего не знает, что дальше
будет.
Солнце еще не село,
когда помочане веселою гурьбой тронулись с покоса. Это
было целое войско, а закинутые на плечи косы блестели, как штыки. Кто-то затянул песню, кто-то подхватил, и она полилась, как река, выступившая в половодье из своих берегов. Суслонцы всегда возвращались с помочей с песнями, — так уж велось исстари.
Когда он проснулся,
было уже совершенно темно и только из беседки доносился голос попадьи, рассказывавшей что-то бесконечное.
Писаря охватила жажда поделиться мучившею его мыслью. Откровенность Галактиона подзадорила его. Он начал разговор издалека, с поповской помочи,
когда с Ермилычем
пил водку на покосе.
Симон испугался,
когда увидел вернувшегося Галактиона, — у него
было такое страшное лицо. Он еще не видал брата таким.
— А ежели я его люблю, вот этого самого Галактиона? Оттого я женил за благо время и денег не дал,
когда в отдел он пошел… Ведь умница Галактион-то, а
когда в силу войдет, так и никого бояться не
будет. Теперь-то вон как в нем совесть ходит… А тут еще отец ему спуску не дает. Так-то, отче!
Долго Галактион ходил по опустевшему гнезду, переживая щемящую тоску. Особенно жутко ему сделалось,
когда он вошел в детскую. Вот и забытые игрушки, и пустые кроватки, и детские костюмчики на стене… Чем бедные детки виноваты? Галактион присел к столу с игрушками и заплакал. Ему сделалось страшно жаль детей. У других-то все по-другому, а вот эти
будут сиротами расти при отце с матерью… Нет, хуже! Ах, несчастные детки, несчастные!