Неточные совпадения
У Лиодора мелькнула мысль: пусть Храпун утешит старичонку. Он молча передал ему повод и сделал знак Никите выпустить чумбур. Все разом бросились в стороны. Посреди двора остались лошадь и бродяга. Старик отпустил повод, смело подошел
к лошади, потрепал ее по шее, растянул душивший ее чумбур, еще раз потрепал и спокойно
пошел вперед, а лошадь покорно
пошла за ним, точно за настоящим хозяином. Подведя успокоенного Храпуна
к террасе, бродяга проговорил...
— Ах, аспид! ах, погубитель! — застонал старик. — Видел, Михей Зотыч? Гибель моя, а не сын… Мы с Булыгиным на ножах, а он, слышь,
к Булыгиным. Уж я его, головореза, три раза проклинал и на смирение
посылал в степь, и своими руками терзал — ничего не берет. У других отцов сыновья — замена, а мне нож вострый. Сколько я денег за него переплатил!
«Вот гостя господь
послал: знакомому черту подарить, так назад отдаст, — подумал хозяин, ошеломленный таким неожиданным ответом. — Вот тебе и сват. Ни с которого краю
к нему не подойдешь. То ли бы дело выпили, разговорились, — оно все само бы и наладилось, а теперь разводи бобы всухую. Ну, и сват, как кривое полено: не уложишь ни в какую поленницу».
Наш рассказ относится именно
к этому периоду,
к первой половине шестидесятых годов, когда Заполье находилось в зените своей
славы, как главный хлебный рынок и посредник между степью и собственно Россией.
Михей Зотыч был один, и торговому дому Луковникова приходилось иметь с ним немалые дела, поэтому приказчик сразу вытянулся в струнку, точно по нему выстрелили. Молодец тоже был удивлен и во все глаза смотрел то на хозяина, то на приказчика. А хозяин
шел, как ни в чем не бывало, обходя бунты мешков, а потом маленькою дверцей провел гостя
к себе в низенькие горницы, устроенные по-старинному.
Все соглашались с ним, но никто не хотел ничего делать.
Слава богу, отцы и деды жили, чего же им иначить? Конечно, подъезд
к реке надо бы вымостить, это уж верно, — ну, да как-нибудь…
Мне
идти к родному батюшке!.. — у жениха вдруг упало сердце, точно он делал что-то нехорошее и кого-то обманывал, у него даже мелькнула мысль, что ведь можно еще отказаться, время не ушло, а впереди целая жизнь с нелюбимой женой.
Свадебное дело близко
шло к развязке.
Замечательный этот женский русский костюм, он ко всякой
идет —
к красивой и некрасивой,
к молодой и старой.
— Что же, нам не жаль… — уклончиво отвечал отец Макар, отнесшийся
к гостю довольно подозрительно. — Чем бог
послал, тем и рады. У бога всего много.
— Деньги — весьма сомнительный и даже опасный предмет, — мягко не уступал поп Макар. — Во-первых, деньги тоже
к рукам
идут, а во-вторых, в них сокрыт великий соблазн. На что мужику деньги, когда у него все свое есть: и домишко, и землица, и скотинка, и всякое хозяйственное обзаведение? Только и надо деньги, что на подати.
— Харитина, помнишь мою свадьбу? — заговорил он, не открывая глаз, — ему страстно хотелось исповедаться. — Тогда в моленной… У меня голова закружилась… и потом весь вечер я видел только тебя. Это грешно… я мучился… да. А потом все прошло… я привык
к жене… дети
пошли… Помнишь, как ты меня целовала тогда на мельнице?
Галактион слушал эту странную исповедь и сознавал, что Харитина права. Да, он отнесся
к ней по-звериному и, как настоящий зверь, схватил ее давеча. Ему сделалось ужасно совестно. Женатый человек, у самого две дочери на руках, и вдруг кто-нибудь будет так-то по-звериному хватать его Милочку… У Галактиона даже
пошла дрожь по спине при одной мысли о такой возможности. А чем же Харитина хуже других? Дома не у чего было жить, вот и выскочила замуж за первого встречного. Всегда так бывает.
Видимо, Штофф побаивался быстро возраставшей репутации своего купеческого адвоката, который быстро
шел в гору и забирал большую силу. Главное, купечество верило ему. По наружности Мышников остался таким же купцом, как и другие, с тою разницей, что носил золотые очки. Говорил он с рассчитанною грубоватою простотой и вообще старался держать себя непринужденно и с большим гонором.
К Галактиону он отнесся подозрительно и с первого раза заявил...
— Вот что, Борис Яковлич, со мной вы напрасно хорошие слова только теряете, а идите-ка вы лучше
к Евграфу Огибенину. Он у нас модник и, наверное, польстится на новое.
— Болеслав Брониславич, — поправил Стабровский с улыбкой. — Впрочем, что же вам беспокоить маленькую хозяйку? Лучше мы сами
к ней
пойдем… Не правда ли, мисс Дудль?
— И только? Теперь нечего и думать о пенсии. Ну, значит, тебе придется
идти к отцу.
— Благодарю покорно… Никогда! Я лучше на содержание
к Мышникову
пойду.
Они поехали сначала берегом вверх, а потом свернули на тропу
к косцам. Издали уже напахнуло ароматом свежескошенной травы. Косцы
шли пробившеюся широкою линией, взмахивая косами враз. Получался замечательный эффект: косы блестели на солнце, и по всей линии точно вспыхивала синеватая молния, врезывавшаяся в зеленую живую стену высокой травы. Работа началась с раннего утра, и несколько десятин уже были покрыты правильными рядами свежей кошенины.
— То-то вот очень уж много охотников-то до мзды, во-первых, а во-вторых, надо ее умеючи брать, ибо и мзда
идет к рукам.
Поп надел шляпу и
пошел к косцам. Это было почетное бегство, и Ермилыч захохотал.
— Да так… Вот ты теперь ешь пирог с луком, а вдруг протянется невидимая лапа и цап твой пирог. Только и видел… Ты пасть-то раскрыл, а пирога уж нет. Не понимаешь? А дело-то
к тому
идет и даже весьма деликатно и просто.
— Ну,
слава богу, покончили, — проговорил он, припадая запекшимися губами
к ведру с квасом. — И по домам пора.
— Ничего я не знаю, а только сердце горит. Вот
к отцу
пойду, а сам волк волком. Уж до него тоже пали разные слухи, начнет выговаривать. Эх, пропадай все проподом!
—
Идите вы, Галактион Михеич,
к жене… Соскучилась она без вас, а мне с вами скучно. Будет… Как-никак, а все-таки я мужняя жена. Вот муж помрет, так, может, и замуж выйду.
— Иди-ка ты, отец,
к себе лучше, — проговорила старушка с решительным видом, какого Галактион не ожидал. — Я уж сама.
— А если я не хочу? Не хочу, и все тут… И домой не хочу и
к отцу не
пойду… никуда!
— А вот и пустит. И еще спасибо скажет, потому выйдет так, что я-то кругом чиста. Мало ли что про вдову наболтают, только ленивый не скажет. Ну, а тут я сама объявлюсь, — ежели бы была виновата, так не
пошла бы
к твоей мамыньке. Так я говорю?.. Всем будет хорошо… Да еще что, подошлем
к мамыньке сперва Серафиму. Еще того лучше будет… И ей будет лучше: как будто промежду нас ничего и не было… Поняла теперь?
— Так вот я с удовольствием помог бы ей… на первое время, конечно.
К отцу она тоже не
пойдет.
— О тебе же заботился. В самом деле, Харитина, будем дело говорить.
К отцу ты не
пойдешь, муж ничего не оставил, надо же чем-нибудь жить? А тут еще подвернутся добрые люди вроде Ечкина. Ведь оно всегда так начинается: сегодня смешно, завтра еще смешнее, а послезавтра и поправить нельзя.
Одним словом, все
шло как по маслу, и Галактион не испытывал никаких угрызении совести по отношению
к обобранному до нитки тестю.
Полчаса, проведенные в накуренной комнате, явились для Устеньки роковою гранью, навсегда отделившею ее от той среды,
к которой она принадлежала по рождению и по воспитанию. Возвращаясь домой, она чувствовала себя какою-то изменницей и живо представляла себе негодующую и возмущенную мисс Дудль… Ей хотелось и плакать, и смеяться, и куда-то
идти, все вперед, далеко.
— Главное, помните, что здесь должен быть особый тип парохода, принимая большую быстроту, чем на Волге и Каме. Корпус должен быть длинный и узкий… Понимаете, что он должен
идти щукой… да.
К сожалению, наши инженеры ничего не понимают и держатся старинки.
Пароход мог отправиться только в конце апреля. Кстати, Харитина назвала его «Первинкой» и любовалась этим именем, как ребенок, придумавший своей новой игрушке название. Отвал был назначен ранним утром, когда на пристанях собственно публики не было. Так хотел Галактион. Когда пароход уже отвалил и сделал поворот, чтобы
идти вверх по реке,
к пристани прискакал какой-то господин и отчаянно замахал руками. Это был Ечкин.
Иди, славяночка,
к своим и ничего не бойся…
Иди, славяночка,
к своим, там уже есть много хороших людей.
—
Идите, проститесь с женой, — сказал доктор, усаживаясь
к столу и ставя перед собой бутылку. — Все кончено.
Больная полулежала в подушках и смотрела на всех осмысленным взглядом. Очевидно, она пришла в себя и успокоилась. Галактион подошел
к ней, заглянул в лицо и понял, что все кончено. У него задрожали колени, а перед глазами
пошли круги.
Особенно не
шло к Харитине, когда она делалась печальной, начинала жаловаться и вообще хныкала.
Разъезжая по своим делам по Ключевой, Луковников по пути завернул в Прорыв
к Михею Зотычу. Но старика не было, а на мельнице оставались только сыновья, Емельян и Симон. По первому взгляду на мельницу Луковников определил, что дела
идут плохо, и мельница быстро принимала тот захудалый вид, который говорит красноречивее всяких слов о внутреннем разрушении.
Галактион поднялся бледный, страшный, что-то хотел ответить, но только махнул рукой и, не простившись,
пошел к двери. Устенька стояла посреди комнаты. Она задыхалась от волнения и боялась расплакаться. В этот момент в гостиную вошел Тарас Семеныч. Он посмотрел на сконфуженного гостя и на дочь и не знал, что подумать.
Галактион приходил
к Луковникову с специальною целью поблагодарить старика за хороший совет относительно Мышникова. Все устроилось в какой-нибудь один час наилучшим образом, и многолетняя затаенная вражда закончилась дружбой. Галактион
шел к Мышникову с тяжелым сердцем и не ожидал от этого похода ничего хорошего, а вышло все наоборот. Сначала Мышников отнесся
к нему недоверчиво и с обычною грубоватостью, а потом, когда Галактион откровенно объяснил свое критическое положение, как-то сразу отмяк.
Выйдя от Луковникова, Галактион решительно не знал, куда ему
идти. Раньше он предполагал завернуть
к тестю, чтобы повидать детей, но сейчас он не мог этого сделать. В нем все точно повернулось. Наконец, ему просто было совестно.
Идти на квартиру ему тоже не хотелось. Он без цели
шел из улицы в улицу, пока не остановился перед ссудною кассой Замараева. Начинало уже темнеть, и кое-где в окнах мелькали огни. Галактион позвонил, но ему отворили не сразу. За дверью слышалось какое-то предупреждающее шушуканье.
Башкирия прилегала
к горам, а русские поселения уже
шли дальше.
— Тоже вот от доброты началось, — вздыхал он. — Небойсь мужички в банк не
идут, а у меня точно
к явленной иконе народ прет.
Чем больше
шло время
к весне, тем сильнее росла нужда, точно пожар. Раз, когда Устенька вернулась домой из одной поездки по уезду, ее ждала записка Стабровского, кое-как нацарапанная карандашом: «Дорогой друг, заверните сегодня вечером ко мне. Может быть, это вам будет неприятно, но вас непременно желает видеть Харитина. Ей что-то нужно сказать вам, и она нашла самым удобным, чтоб объяснение происходило в моем присутствии. Я советую вам повидаться с ней».
Стоял уже конец весны. Выпадали совсем жаркие дни, какие бывают только летом. По дороге из Заполья
к Городищу
шли три путника, которых издали можно было принять за богомолов. Впереди
шла в коротком ситцевом платье Харитина, повязанная по-крестьянски простым бумажным платком. За ней шагали Полуянов и Михей Зотыч. Старик
шел бодро, помахивая длинною черемуховою палкой, с какою гонят стада пастухи.