Неточные совпадения
Другим важным обстоятельством было то, что Заполье занимало границу, отделявшую собственно Зауралье
от начинавшейся за ним степи, или, как говорили мужики, «орды».
Все эти купеческие дома строились по одному плану: верх составлял парадную половину, пустовавшую
от одних именин до
других, а нижний этаж делился на две половины, из которых в одной помещался мучной лабаз, а в
другой ютилась вся купеческая семья.
— Ты у меня поговори, Галактион!.. Вот сынка бог послал!.. Я о нем же забочусь, а у него пароходы на уме. Вот тебе и пароход!.. Сам виноват, сам довел меня. Ох, согрешил я с вами: один умнее отца захотел быть и
другой туда же… Нет, шабаш! Будет веревки-то из меня вить… Я и тебя, Емельян, женю по пути. За один раз терпеть-то
от вас. Для кого я хлопочу-то, галманы вы этакие? Вот на старости лет в новое дело впутываюсь, петлю себе на шею надеваю, а вы…
Такое поведение, конечно, больше всего нравилось Анфусе Гавриловне, ужасно стеснявшейся сначала перед женихом за пьяного мужа, а теперь жених-то в одну руку с ней все делал и даже сам укладывал спать окончательно захмелевшего тестя.
Другим ужасом для Анфусы Гавриловны был сын Лиодор,
от которого она прямо откупалась: даст денег, и Лиодор пропадет на день, на два. Когда он показывался где-нибудь на дворе, девушки сбивались, как овечье стадо, в одну комнату и запирались на ключ.
У него все завертелось перед глазами, и во время самого обряда венчания он не мог избавиться
от преступной теперь мысли о
другой девушке.
— А все это проклятый Полуштоф, — ругались они за спиной. — Все
от него пошло. Дай лисе хвост просунуть, она и вся залезет. А у немцев так уж заведено: у одного крючок, у
другого петля —
друг за дружкой и волокутся.
Винокуренный завод Стабровского находился всего в двадцати верстах
от Суслона, и это сразу придало совершенно
другое значение новому хлебному рынку. Для этого завода ежегодно имелось в виду скупать до миллиона пудов ржи, а это что-нибудь значило. Старик Колобов только ахнул, когда услышал про новую затею.
Вы только подумайте: вот сейчас мы все хлопочем, бьемся, бегаем за производителем и потребителем, угождаем какому-нибудь хозяину, вообще зависим направо и налево, а тогда
другие будут
от нас зависеть.
Этот первый визит оставил в Галактионе неизгладимое впечатление. Что-то новое хлынуло на него, совсем
другая жизнь, о какой он знал только понаслышке. Харитина откачнулась
от своего купечества и жила уже совсем по-другому. Это новое уже было в Заполье, вот тут, совсем близко.
— Да вы первый. Вот возьмите хотя ваше хлебное дело: ведь оно, говоря откровенно, ушло
от вас. Вы упустили удобный момент, и какой-нибудь старик Колобов отбил целый хлебный рынок. Теперь
другие потянутся за ним, а Заполье будет падать, то есть ваша хлебная торговля. А все отчего? Колобов высмотрел центральное место для рынка и воспользовался этим. Постройте вы крупчатные мельницы раньше его, и ему бы ничего не поделать… да. Упущен был момент.
— Вот здесь я деловой человек, — объяснил Стабровский, показывая Луковникову свой кабинет. — Именно таким вы меня знали до сих пор. Сюда ко мне приходят люди, которые зависят
от меня и которые завидуют мне, а вот я вам покажу
другую половину дома, где я самый маленький человек и сам нахожусь в зависимости
от всех.
В числе консультантов большую силу имел Мышников; он был единственным представителем юриспруденции и держал себя с достоинством. Только Ечкин время
от времени «подковывал» его каким-нибудь замечанием, а
другие скромно соглашались. В последнем совещательном заседании принимали участие татарин Шахма и Евграф Огибенин.
— Это он только сначала о Полуянове, а потом и до
других доберется, — толковали купцы. — Что же это такое будет-то? Раньше жили себе, и никому дела до нас не было… Ну, там пожар, неурожай, холера, а
от корреспондента до сих пор бог миловал. Растерзать его мало, этого самого корреспондента.
Несколько раз Галактион хотел отказаться
от конкурса, но все откладывал, — и жить чем-нибудь нужно, и
другие члены конкурса рассердятся. Вообще, как ни кинь — все клин. У Бубновых теперь Галактион бывал совсем редко, и Прасковья Ивановна сердилась на него.
Галактион вернулся домой только вечером на
другой день. Серафима бросилась к окну и видела, как
от ворот отъезжал извозчик. Для нее теперь было все ясно. Он вошел сердитый, вперед приготовившись к неприятной сцене.
Недоволен был только сам поп Макар, которому уже досталось на орехи
от некоторых властодержцев. Его корили, зачем погубил такого человека, и пугали судом, когда потребуют свидетелем. Даже такие
друзья, как писарь Замараев и мельник Ермилыч, заметно косились на попа и прямо высказывали свое неудовольствие.
— Уж какая судьба выпадет. Вот вы гонялись за Харитиной, а попали на меня. Значит, была одна судьба, а сейчас вам выходит
другая:
от ворот поворот.
— Ну, милый зятек, как мы будем с тобой разговаривать? — бормотал он, размахивая рукой. — Оно тово… да… Наградил господь меня зятьками, нечего сказать. Один в тюрьме сидит,
от другого жена убежала, третий… Настоящий альбом! Истинно благословил господь за родительские молитвы.
На
другой день Харитина получила
от мужа самое жалкое письмо. Он униженно просил прощения и умолял навестить его. Харитина разорвала письмо и не поехала в острог. Ее теперь больше всего интересовала затея женить доктора на Агнии. Серафима отнеслась к этой комбинации совершенно равнодушно и только заметила...
— А вы тут засудили Илью Фирсыча? — болтал писарь, счастливый, что может поговорить. — Слышали мы еще в Суслоне… да. Жаль, хороший был человек. Тоже вот и про банк ваш наслышались. Что же, в добрый час… По
другим городам везде банки заведены. Нельзя отставать
от других-то, не те времена.
— Ах, сколько дела! — повторял он, не выпуская руки Галактиона из своих рук. — Вы меня, господа, оттерли
от банка, ну, да я и не сержусь, — где наше не пропало? У меня по горло
других дел. Скажите, Луковников дома?
Вахрушка пробежал село из конца в конец раз десять. Ноги уже плохо его слушались, но жажда оставалась. Ведь
другого раза не будет, и Вахрушка пробивался к кабацкой стойке с отчаянною энергией умирающего
от жажды. Закончилась эта проба тем, что старик, наконец, свалился мертвецки пьяным у прохоровского кабака.
Припоминая «мертвяка», рядом с которым он провел ночь, Вахрушка долго плевался и для успокоения пил опять стаканчик за стаканчиком, пока совсем не отлегло
от души. Э, наплевать!.. Пусть
другие отвечают, а он ничего не знает. Ну, ночевал действительно, ну, ушел — и только. Вахрушке даже сделалось весело, когда он представил себе картину приятного пробуждения
других пьяниц в темной.
Благоразумнее
других оказалась Харитина, удерживавшая сестер
от открытого скандала.
Другие начали ее подозревать, что она заодно с Агнией, да и прежде была любимою тятенькиной дочерью. Затем явилось предположение, что именно она переедет к отцу и заберет в руки все тятенькино хозяйство, а тогда пиши пропало.
От Харитины все сбудется… Да и Харитон Артемьич оказывал ей явное предпочтение. Особенно рвала и метала писариха Анна, соединившаяся на этот случай с «полуштофовой женой».
В действительности происходило так. Все зятья, за исключением Пашки Булыгина, не принимали в этом деле никакого участия, предоставив все своим женам. Из сестер ни одна не отказалась
от своей части ни в пользу
других сестер, ни в пользу отца.
Молва приписывала всю механику малыгинского завещания именно Замараеву, и он всячески старался освободить себя
от этого обвинения. Вообще положение малыгинских зятьев было довольно щекотливое, и они не любили, когда речь заходила о наследстве. Все дело они сваливали довольно бессовестно на жен, даже Галактион повторял вместе с
другими это оправдание.
— Уж так бы это было хорошо, Илья Фирсыч!
Другого такого змея и не найти, кажется. Он да еще Галактион Колобов — два сапога пара. Немцы там, жиды да поляки — наплевать, — сегодня здесь насосались и отстали, а эти-то свои и никуда не уйдут. Всю округу корчат, как черти мокрою веревкой. Что дальше, то хуже. Вопль
от них идет. Так и режут по живому мясу. Что у нас только делается, Илья Фирсыч! И что обидно: все по закону, — комар носу не подточит.
Он больше не был он, доктор Кочетов, а тот,
другой, Бубнов, который вот так же лежал на диване, опухший
от пьянства и боявшийся каждого шороха.
Целых три дня продолжались эти галлюцинации, и доктор освобождался
от них, только уходя из дому. Но роковая мысль и тут не оставляла его. Сидя в редакции «Запольского курьера», доктор чувствовал, что он стоит сейчас за дверью и что маленькие частицы его постепенно насыщают воздух. Конечно,
другие этого не замечали, потому что были лишены внутреннего зрения и потому что не были Бубновыми. Холодный ужас охватывал доктора, он весь трясся, бледнел и делался страшным.
Производитель зерна жил
от одной осени до
другой и весь находился в полной зависимости
от одного урожая.
— О нас не беспокойтесь, — с улыбкой ответила невеста. — Проживем не хуже
других. Счастье не
от людей, а
от бога. Может быть, вы против меня, так скажите вперед. Время еще не ушло.
Скитники стояли посреди дороги, размахивая руками, старались перекричать
друг друга и совсем не заметили, как с горки спустились пустые угольные коробья, из которых выглядывали черные
от угольной пыли лица углевозов.
Скитники на брезгу уже ехали дальше. Свои лесные сани они оставили у доброхота Василия, а у него взамен взяли обыкновенные пошевни, с отводами и подкованными полозьями. Теперь уж на раскатах экипаж не валился набок, и старики переглядывались. Надо полагать, он отстал. Побился-побился и бросил. Впрочем, теперь
другие интересы и картины захватывали их. По дороге то и дело попадались пешеходы, истомленные, худые, оборванные, с отупевшим
от истомы взглядом. Это брели из голодавших деревень в Кукарский завод.
В
другом месте скитники встретили еще более ужасную картину. На дороге сидели двое башкир и прямо выли
от голодных колик. Страшно было смотреть на их искаженные лица, на дикие глаза. Один погнался за проезжавшими мимо пошевнями на четвереньках, как дикий зверь, — не было сил подняться на ноги. Старец Анфим струсил и погнал лошадь. Михей Зотыч закрыл глаза и молился вслух.
Михей Зотыч побежал на постоялый двор, купил ковригу хлеба и притащил ее в башкирскую избу. Нужно было видеть, как все кинулись на эту ковригу, вырывая куски
друг у
друга. Люди обезумели
от голода и бросались
друг на
друга, как дикие звери. Михей Зотыч стоял, смотрел и плакал… Слаб человек, немощен, а велика его гордыня.
Все станицы походили одна на
другую, и везде были одни и те же порядки. Не хватало рук, чтобы управиться с землей, и некому ее было сдавать, — арендная плата была
от двадцати до пятидесяти копеек за десятину. Прямо смешная цена… Далеко ли податься до башкир, и те вон сдают поблизости
от заводов по три рубля десятина. Казачки-то, пожалуй, похуже башкир оказали себя.
Эти строгие теоретические рассуждения разлетались прахом при ближайшем знакомстве с делом. Конечно, и пшеничники виноваты, а с
другой стороны, выдвигалась масса таких причин, которые уже не зависели
от пшеничников. Первое дело, своя собственная темнота одолевала, тот душевный глад, о котором говорит писание. Пришли волки в овечьей шкуре и воспользовались мглой… По закону разорили целый край. И как все просто: комар носу не подточит.
Рассудительность Диди тяжело подействовала на Стабровского, — ведь это своего рода холодный и беспринципный разврат. С
другой стороны, она совершенно застрахована
от обыкновенных женских слабостей, хотя такие сдержанные натуры иногда и кончают очень плохо.
—
Другими словами,
от каждого пуда возьмем полтину убытка. Ну, да уж как быть, надо послужить миру.
Потом Михей Зотыч принялся ругать мужиков — пшеничников, оренбургских казаков и башкир, — все пропились на самоварах и гибнут
от прикачнувшейся легкой копеечки. А главное — работать по-настоящему разучились: помажут сохой — вот и вся пахота. Не удобряют земли, не блюдут скотинку, и все так-то. С одной стороны — легкие деньги, а с
другой — своя лень подпирает. Как же тут голоду не быть?
— Нет, не сошел и имею документ, что вы знали все и знали, какие деньги брали
от Натальи Осиповны, чтобы сделать закупку дешевого сибирского хлеба. Ведь знали… У меня есть ваше письмо к Наталье Осиповне. И теперь, представьте себе, являюсь я, например, к прокурору, и все как на ладони. Вместе и в остроге будем сидеть, а Харитина будет по два калачика приносить, — один мужу,
другой любовнику.