Неточные совпадения
Он получал свою выгоду и от дешевого и от
дорогого хлеба, а больше
всего от тех темных операций в безграмотной простоватой орде, благодаря которым составилось не одно крупное состояние.
— Ведь вот вы
все такие, — карал он гостя. — Послушать, так
все у вас как по-писаному, как следует быть… Ведь вот сидим вместе, пьем чай, разговариваем, а не съели друг друга. И дела раньше делали… Чего же Емельяну поперек
дороги вставать? Православной-то уж ходу никуда нет… Ежели уж такое дело случилось, так надо по человечеству рассудить.
— За пароходом дело не встанет… По другим-то местам везде пароходы, а мы
все гужом волокем. Отсюда во
все стороны
дорога: под Семипалатинск, в степь, на Обь к рыбным промыслам… Работы хватит.
Больше
всего доставлял хлопот
дорогой тестюшка, с которым никто не мог управиться, кроме Галактиона. Старших дочерей он совсем не признавал, да и любимицу Харитину тоже. Раз ночью с ним сделалось совсем дурно. Стерегший гостя Вахрушка только махал руками.
Бойкая жизнь Поволжья просто ошеломила Галактиона. Вот это, называется, живут вовсю. Какими капиталами ворочают, какие дела делают!.. А здесь и развернуться нельзя:
все гужом идет. Не ускачешь далеко. А там и чугунка и пароходы.
Все во-время, на срок. Главное, не ест перевозка, — нет месячных распутиц, весенних и осенних, нет летнего ненастья и зимних вьюг, — везде скатертью
дорога.
Она показала Галактиону свою спальню, поразившую его своею роскошью: две кровати красного дерева стояли под каким-то балдахином, занавеси на окнах были из розового шелка, потом великолепный мраморный умывальник,
дорогой персидский ковер во
весь пол, а туалет походил на целый магазин.
Галактион перевел разговор на другое. Он по-купечески оценил
всю их обстановку и прикинул в уме, что им стоило жить. Откуда у исправника могут такие деньги взяться? Ведь не щепки, на
дороге не подымешь.
— Из этого ничего не выйдет, пока не проведут Уральскую железную
дорогу.
Все барыши перевозка съест.
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и
все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же молодым запирать
дорогу? Вот у вас девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
Какое-то странное волнение охватило Галактиона, точно он боялся чего-то не довезти и потерять
дорогой. А потом эта очищающая жажда высказаться, выложить
всю душу… Ему сделалось даже страшно при мысли, что отец мог вдруг умереть, и он остался бы навсегда с тяжестью на душе.
— Он и без этого получил больше
всех нас, — спокойно объяснял Стабровский в правлении банка. — Вы только представьте себе, какая благодарная роль у него сейчас… О, он не будет напрасно терять
дорогого времени! Вот посмотрите, что он устроит.
Вахрушку выпроводили с мельницы в три шеи. Очутившись опять на
дороге в Суслон, старик долго чесал затылок, ругался в пространство и, наконец, решил, что так как во
всем виноват Галактион благодаря его проклятой дешевке, то он и должен выручать. Вахрушка заявился в писарский дом
весь окровавленный и заявил...
Дидя не любила читать, и ее не принуждали, так что
всею обстановкой
дорогого воспитания пользовалась собственно одна Устенька.
— Да, теперь
все будет зависеть от железной уральской
дороги, когда ее проведут от Перми до Тюмени, — ораторствовал Ечкин. —
Вся картина изменится сразу… Вот случай заодно провести ветвь на Заполье.
Проезжая мимо Суслона, Луковников завернул к старому благоприятелю попу Макару. Уже в больших годах был поп Макар, а
все оставался такой же. Такой же худенький, и хоть бы один седой волос. Только с каждым годом старик делался
все ниже, точно его гнула рука времени. Поп Макар ужасно обрадовался
дорогому гостю и под руку повел его в горницы.
Полуянов долго не решался сделать окончательный выбор деятельности, пока дело не решилось само собой. Раз он делал моцион перед обедом, — он приобретал благородные привычки, — и увидел новую вывеску на новом доме: «Главное управление Запольской железной
дороги». Полуянов остановился, протер глаза, еще раз перечитал вывеску и сказал
всего одно слово...
— Это урядник на
дороге собирал, — объяснил невозмутимо башкир. — Урядник
все смотрит.
Из Суслона скитники поехали вниз по Ключевой. Михей Зотыч хотел посмотреть, что делается в богатых селах. Везде было то же уныние, как и в Суслоне. Народ потерял голову. Из-под Заполья вверх по Ключевой быстро шел голодный тиф. По
дороге попадались бесцельно бродившие по уезду мужики, —
все равно работы нигде не было, а дома сидеть не у чего. Более малодушные уходили из дому, куда глаза глядят, чтобы только не видеть голодавшие семьи.
Толпа продолжала наступать, и когда передние окружили Михея Зотыча, Анфим не вытерпел и понукнул лошадь. Кто-то хотел загородить ему
дорогу, кто-то хватался за поводья, но лошадь была ученая и грудью пробила живую стену. Мелькнули только искаженные злобой лица, сжатые кулаки. Кто-то сдернул с Анфима шапку. Полетела вдогонку толстая палка.
Все это случилось так быстро, что Анфим опомнился только за околицей.
Но
дорог был момент: других пароходов не было, и Галактион железною рукой захватил
весь хлебный рынок.
А ты поешь дорогого-то сибирского хлебца, поголодуй, поплачь, повытряси дурь-то, которая накопилась в тебе, и сойдет
все, как короста в бане.
— Ну, плохой антихрист, который будет по
дорогам бегать! К настоящему-то сами
все придут и сами поклонятся. На, радуйся,
все мы твои, как рыба в неводу… Глад-то будет душевный, а не телесный. Понял?
Неточные совпадения
Она, взглянуть назад не смея, // Поспешный ускоряет шаг; // Но от косматого лакея // Не может убежать никак; // Кряхтя, валит медведь несносный; // Пред ними лес; недвижны сосны // В своей нахмуренной красе; // Отягчены их ветви
все // Клоками снега; сквозь вершины // Осин, берез и лип нагих // Сияет луч светил ночных; //
Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью
все занесены, // Глубоко в снег погружены.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с
дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой
дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Упала в снег; медведь проворно // Ее хватает и несет; // Она бесчувственно-покорна, // Не шевельнется, не дохнет; // Он мчит ее лесной
дорогой; // Вдруг меж дерев шалаш убогой; // Кругом
всё глушь; отвсюду он // Пустынным снегом занесен, // И ярко светится окошко, // И в шалаше и крик, и шум; // Медведь промолвил: «Здесь мой кум: // Погрейся у него немножко!» // И в сени прямо он идет, // И на порог ее кладет.
Они
дорогой самой краткой // Домой летят во
весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь // Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.