Неточные совпадения
— Так
чего же
вы хотите от меня? — спрашивал Петр Елисеич, останавливаясь перед Егором.
— Вот
что, отец Сергей, — заговорил Лука Назарыч, не приглашая священника садиться. — Завтра нужно будет молебствие отслужить на площади… чтобы по всей форме. Образа поднять, хоругви, звон во вся, — ну, уж
вы там знаете, как и
что…
— Завидно,
что ли?.. Ведь не считали
вы деньги-то у меня в кармане…
— Мир
вам — и я к
вам, — послышался голос в дверях, и показался сам Полуэхт Самоварник в своем кержацком халате, форсисто перекинутом с руки на руку. — Эй, Никитич, родимый мой,
чего ты тут ворожишь?
— Бабушка,
вы о
чем это плачете? — решилась, наконец, спросить Нюрочка, преодолевая свой страх.
— Это хохлы баб распустили и парней также, а наши тулянки не посмеют. Дурни
вы, хохлы, вот
что, коли такую волю бабам даете!..
— Отсоветовать
вам я не могу, — говорил о. Сергей, разгуливая по комнате, —
вы подумаете,
что я это о себе буду хлопотать… А не сказать не могу. Есть хорошие земли в Оренбургской степи и можно там устроиться, только одно нехорошо: молодым-то не понравится тяжелая крестьянская работа. Особенно бабам непривычно покажется… Заводская баба только и знает,
что свою домашность да ребят, а там они везде поспевай.
— Не могу я
вам сказать: уезжайте, — говорил он на прощанье. — После, если выйдет какая неудача,
вы на меня и будете ссылаться. А если я окажу: оставайтесь,
вы подумаете,
что я о себе хлопочу. Подумайте сами…
— А
вы что остановились, подлецы?! — заорал он своим протодьяконским басом. — Вот я
вас, канальи!..
— Глупость ваша бабья, вот
что!.. И туда и сюда хвостом вертите, а тут
вам сейчас и окончание: «Ой, смертынька, ой, руки на себя наложу!» Слабость-то своя уж очень
вам сладка… Заперла на замок девушку?
— И то не моего, — согласился инок, застегивая свое полукафтанье. — Вот што, Таисья, зажился я у тебя, а люди,
чего доброго, еще сплетни сплетут… Нездоровится мне што-то, а то хоть сейчас бы со двора долой. Один грех с
вами…
— Вот
вы все такие… — заворчала Таисья. —
Вы гуляете, а я расхлебывай ваше-то горе. Да еще
вы же и топорщитесь: «Не хочу с Кириллом». Было бы из
чего выбирать, милушка… Старца испугалась, а Макарки поганого не было страшно?.. Весь Кержацкий конец осрамила… Неслыханное дело, чтобы наши кержанки с мочеганами вязались…
— Вот ты и осудил меня, а как в писании сказано: «Ты кто еси судий чуждему рабу: своему господеви стоишь или падаешь…» Так-то, родимые мои! Осудить-то легко, а того
вы не подумали,
что к мирянину приставлен всего один бес, к попу — семь бесов, а к чернецу — все четырнадцать. Согрели бы
вы меня лучше водочкой,
чем непутевые речи заводить про наше иноческое житие.
—
Чего не видали-то? — накинулась на них мать Енафа. — Лбы-то перекрестите, оглашенные… Федосья, Акулина, ступайте домой: нечего
вам здесь делать.
— В
чем дело?
Что такое случилось, крошка? — рассеянно спрашивал Петр Елисеич. — Домнушка
вас обижает? Ах, да…
—
Чем я
вас буду угощать, Анфиса Егоровна? — спрашивал он. — Живу старым вдовцом и совсем мохом оброс…
—
Что тут у
вас делается, душа моя? — спрашивал Иван Семеныч, как только вошел в кабинет к Петру Елисеичу. — Бунт…
— Я считаю долгом объясниться с
вами откровенно, Лука Назарыч, — ответил Мухин. — До сих пор мне приходилось молчать или исполнять чужие приказания… Я не маленький и хорошо понимаю,
что говорю с
вами в последний раз, поэтому и скажу все,
что лежит на душе.
— Конешно, родителей укорять не приходится, — тянет солдат, не обращаясь собственно ни к кому. — Бог за это накажет… А только на моих памятях это было, Татьяна Ивановна, как
вы весь наш дом горбом воротили. За то
вас и в дом к нам взяли из бедной семьи, как лошадь двужильная бывает. Да-с…
Что же, бог труды любит, даже это и по нашей солдатской части, а потрудится человек — его и поберечь надо. Скотину, и ту жалеют… Так я говорю, Макар?
— Эй, солдат, кислая шерсть, чаю захотел?.. Завели канпанию, нечего сказать: один двухорловый, а другой совсем темная копейка. Ужо который которого обует на обе ноги… Ах, черти деревянные,
что придумали!.. На одной бы веревке
вас удавить обоих: вот
вам какая канпания следовает…
— Эй,
вы,
чего лезете? — крикнул он на толпу. — Не вашего это ума дело… Да и ты, Гермоген, держал бы лучше язык за зубами.
— Да ведь мне-то обидно: лежал я здесь и о смертном часе сокрушался, а ты подошла — у меня все нутро точно перевернулось… Какой же я после этого человек есть,
что душа у меня коромыслом? И весь-то грех в мир идет единственно через
вас, баб, значит… Как оно зачалось, так, видно, и кончится. Адам начал, а антихрист кончит. Правильно я говорю?.. И с этакою-то нечистою душой должен я скоро предстать туда, где и ангелы не смеют взирати… Этакая нечисть, погань, скверность, — вот што я такое!
— Да я… ах, боже мой, этово-тово!.. — бормотал Тит, не зная, кому отвечать. — Неужели же я себе-то ворог? Ну, этово-тово, ошибочка маленькая вышла… неустойка… А
вы чего горло-то дерете, дайте слово сказать.
— Не поглянулся, видно, свой-то хлеб? — пошутил Основа и, когда другие засмеялись, сердито добавил: — А
вы чему обрадовались? Правильно старик-то говорит… Право, галманы!.. Ты, дедушка, ужо как-нибудь заверни ко мне на заимку, покалякаем от свободности, а будут к тебе приставать — ущитим как ни на есть. Народ неправильный, это ты верно говоришь.
— Пьяницы
вы, вот
что! — ругалась Ганна. — Ишь
чего придумали! Не отдам Федорки… Помру, а не отдам.
—
Вы много жиру-то привезли с своего хлеба, — огрызалась Домнушка. — Тоже нашел
чем укорить!
— Как слышно,
вы и требы исправляете? Окрестить младенца можете, хороните умерших… Впрочем, это не мое дело. Я не вмешиваюсь, а только высказал то,
что говорят иные.
— Так-с… А я
вам скажу,
что это нехорошо. Совращать моих прихожан я не могу позволить… Один пример поведет за собой десять других. Это называется совращением в раскол, и я должен поступить по закону… Кроме этого, я знаю,
что завелась у
вас новая секта духовных братьев и сестер и
что главная зачинщица Аграфена Гущина под именем Авгари распространяет это лжеучение при покровительстве хорошо известных мне лиц. Это будет еще похуже совращения в раскол, и относительно этого тоже есть свой закон… Да-с.
— Извините меня, Анна Петровна, если я сказал
что лишнее в вашем доме. Но это долг пастыря, который отвечает за каждую погибшую овцу. Многое вижу и молчу. Сокрушаюсь и молчу… да. Вот и
вы очень огорчали меня, когда ходили на богомолье на Крестовые острова. Конечно, бог везде один, но заблуждения разделяют людей. Петр Елисеич держится относительно веры свободных мыслей, но я считаю своим долгом предостеречь
вас от ошибок и увлечений.
— А я не знал,
что у
вас есть дочь, Петр Елисеич.
— Молите бога,
что Морок не догадается пожаловаться на
вас начальству, — проговорил Основа. — Сами бесчинствовали, а он имеет полное свое право…
—
Что же
вы молчите, Петр Елисеич? — накинулся Голиковский на своего приятеля.
—
Что же я могу
вам оказать, Леонид Федорович, кроме того,
что уже высказал раньше, за полгода вперед?
— Ах,
вы вот про
что, дорогой Лука Назарыч… Да… К сожалению,
вы беспокоитесь совершенно напрасно: без рабочих не останемся.
—
Что же
вы нас оставляете в такую минуту, доктор? — умоляюще заговорил Ефим Андреич. — Мы впотьмах живем, ничего не знаем, а
вы — человек образованный… Помогите хоть чем-нибудь!