Неточные совпадения
Вы мне опять скажете,
что человек не может быть так дурен, а я
вам скажу,
что ежели
вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же
вы не веруете в действительность Печорина?
Уж не оттого ли,
что в нем больше правды, нежели бы
вы того желали?..
Вы скажете,
что нравственность от этого не выигрывает?
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты!
Вы думаете, они помогают,
что кричат? А черт их разберет,
что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки всё ни с места… Ужасные плуты! А
что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с
вас возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут!
Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и
что ж
вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога.
Мне послышалось,
что он заплакал: а надо
вам сказать,
что Азамат был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже когда он был и помоложе.
— Господин прапорщик! — сказал я как можно строже. — Разве
вы не видите,
что я к
вам пришел?
— Дьявол, а не женщина! — отвечал он, — только я
вам даю мое честное слово,
что она будет моя…
—
Вы черкешенок не знаете, — отвечал я, — это совсем не то,
что грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли
вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о
чем говорил шутя.
— Как это скучно! — воскликнул я невольно. В самом деле, я ожидал трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои надежды!.. — Да неужели, — продолжал я, — отец не догадался,
что она у
вас в крепости?
— Надо
вам сказать,
что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия отца украл у него лошадь, по крайней мере я так полагаю.
«Я говорил
вам, — воскликнул он, —
что нынче будет погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой.
Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц, только я
вам этого не советую, потому
что переезд через Крестовую гору (или, как называет ее ученый Гамба, le Mont St-Christophe) достоин вашего любопытства.
— Все к лучшему! — сказал я, присев у огня, — теперь
вы мне доскажете вашу историю про Бэлу; я уверен,
что этим не кончилось.
Надо
вам сказать,
что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был,
что нашел кого баловать.
— А
что, когда
вы ей объявили о смерти отца?
К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная и в такой слабости,
что едва можно было заметить,
что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала говорить, только как
вы думаете, о
чем?..
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я ему, — ведь
вы сами сказали,
что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
— А не слыхали ли
вы,
что сделалось с Казбичем? — спросил я.
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж,
что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если
вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
А
вы, может быть, не знаете,
что такое «оказия»?
Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только потому,
что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как
вы о нем не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением.
— Боже мой, Боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось
вам сказать… столько расспросить… Ну
что? в отставке?.. как?..
что поделывали?..
— Мы славно пообедаем, — говорил он, — у меня есть два фазана; а кахетинское здесь прекрасное… разумеется, не то,
что в Грузии, однако лучшего сорта… Мы поговорим…
вы мне расскажете про свое житье в Петербурге… А?
— Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за дверцы коляски, — совсем было забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я их таскаю с собой… думал найти
вас в Грузии, а вот где Бог дал свидеться…
Что мне с ними делать?..
— Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к нему, — а
что это за бумаги
вам оставил Печорин?
Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен,
что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке,
что он едет не так, просто, служить, но
что ищет смерти, потому
что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: «Нет,
вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к
чему?
Что я для
вас! Поймете ли
вы меня?..» — и так далее.
— Я богаче
вас, — сказал я, — у меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то,
что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.
—
Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком
вы это заботитесь, потому
что об
вас там уже спрашивали.
—
Вы очень уверены,
что это княгиня… а не княжна?..
— У
вас большой дар соображения. Княжна сказала,
что она уверена,
что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль…
— Княгиня сказала,
что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил,
что, верно, она
вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении
вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал,
что она говорит вздор.
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую:
вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому
что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж
вы мне должны описать маменьку с дочкой.
Что они за люди?
—
Что он
вам рассказывал? — спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она сказала это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. «А-га! — подумал я, —
вы не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!»
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот
вы, например, другое дело! —
вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин,
что княжна о тебе говорила?
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с
вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «
Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому
что Мери очень мила!..
—
Что для меня Россия? — отвечал ее кавалер, — страна, где тысячи людей, потому
что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с
вами…
— Пермете… [Позвольте… (от фр. permettre)] ну, да
что тут!.. просто ангажирую
вас на мазурку…
—
Что же, — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве
вам не угодно?.. Я таки опять имею честь
вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)]
Вы, может, думаете,
что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу
вас уверить…
— Я не знаю, как случилось,
что мы до сих пор с
вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь,
вы этому одни виною:
вы дичитесь всех так,
что ни на
что не похоже. Я надеюсь,
что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин… Не правда ли?
— А
что? разве у
вас уж нынче все общее? и благодарность?..
Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки… а я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство,
что самые жаркие поцелуи не могут заменить его.
— У
вас очень мало самолюбия! — сказала она мне вчера. — Отчего
вы думаете,
что мне веселее с Грушницким?
— Оттого,
что солдатская шинель к
вам очень идет, и признайтесь,
что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст
вам ничего интересного… Видите ли,
вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило.
Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому
что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но
вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я
вам прочел ее эпитафию.
Впрочем, я не прошу
вас разделять мое мнение: если моя выходка
вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю
вас,
что это меня не огорчит нимало.
— Я? я переменился?.. О, никогда!
Вы знаете,
что это невозможно! Кто видел
вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ.
— Отчего же
вы теперь не хотите слушать того,
чему еще недавно, и так часто, внимали благосклонно?..
— А признайтесь, — сказал я княжне, —
что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он
вам казался интересен… в серой шинели?..