Неточные совпадения
— Чему вы-таки веселитесь, Иван Семеныч? —
удивлялся Овсянников, вытягивая свои ноги, как палки.
— Нет, каково он разговаривает, а? —
удивлялся Палач, оглядываясь кругом. — Вот ужо Лука Назарыч покажет ему человеческое достоинство…
— Скоро семь часов… Ух, как время-то катится! —
удивлялся Груздев, вытаскивая из жилетного кармана массивные золотые часы.
— А ты уж ушел клюкнуть? —
удивлялся Петр Елисеич.
— Пранци твоему батьку, якое слово вывернул! — добродушно
удивлялся Ковальчук и опять смотрел на Тита. — Уси запануем, а хто буде робить?
— Якого же тебе порядка треба? —
удивлялся Дорох.
— Да ты откуда объявился-то, Сидор Карпыч? —
удивился Никитич, только теперь заметив сидевшего на его месте сумасшедшего.
— Как ты сказал? —
удивился Никитич и даже опустил зажженную лучину, не замечая, что у него уже начала тлеть пола кафтана.
— Ну, и зверь! —
удивлялся Морок, показывая Рачителихе укушенный палец.
— Как же ты не знаешь? —
удивилась Нюрочка. — Разве ты не учишься?
— В чем дело? —
удивлялся Лука Назарыч.
Накануне успеньева дня в господский дом явились лесообъездчики с заявлением, что они желают остаться на своей службе. Петр Елисеич очень
удивился, когда увидел среди них Макара Горбатого.
— Как здесь? —
удивилась Таисья, помогавшая бабам работать.
Аграфена вскочила. Кругом было темно, и она с удивлением оглядывалась, не понимая, где она и что с ней. Лошадь была запряжена, и старец Кирилл стоял около нее в своем тулупе, совсем готовый в путь. С большим трудом девушка припомнила, где она, и только
удивлялась, что кругом темно.
— Зачем же Енафа стравила ее? —
удивлялась Аграфена.
После обеда Анфиса Егоровна ушла в кабинет к Петру Елисеичу и здесь между ними произошел какой-то таинственный разговор вполголоса. Нюрочке было велено уйти в свою комнату. О чем они говорили там и почему ей нельзя было слушать? —
удивлялась Нюрочка. Вообще поведение гостьи имело какой-то таинственный характер, начинавший пугать Нюрочку. По смущенным лицам прислуги девочка заметила, что у них в доме вообще что-то неладно, не так, как прежде.
— Ишь судорога! —
удивлялись рабочие, глядя, как Никитич убивается над чужими делами. — С исправником снюхался да с приказчиком…
— Ото цокотуха! —
удивлялась Ганна. — Видкиль ущемилась наша баба!.. Зовсим сказылась! [Сказыться — сойти с ума. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)]
Коваль даже засучил рукава, чтобы поучить ведмедицу, но в тот же момент очутился сначала во дворе, а потом на улице. «Щось таке було?» —
удивился старик вслух. Когда за ним громко захлопнулись ворота, Коваль посмотрел на стоявшего рядом сына Терешку, улыбнулся и проговорил...
— Ах, ты, хрен тебе в голову, што придумал! —
удивлялся Слепень, когда широкая спина Морока полезла обратно в дверь.
Она даже
удивилась, когда прямо из-за леса показалась та самая белая церковь, которую они давеча видели через озеро Бор подходил к самому заводу зеленою стеной.
— То есть как «что»? —
удивился Мухин.
Домнушка, не замечавшая раньше забитой снохи, точно в первый раз увидела ее и даже
удивилась, что вот эта самая Татьяна Ивановна точно такой же человек, как и все другие.
— Ах, озорник, озорник! —
удивлялся «Домнушкин солдат». — Этакая пасть, подумаешь, а?
— Какой же ты после этого солдат? —
удивлялся Палач. — Эх, служба, служба, плохо дело…
— Ишь ты, какой прыткой! —
удивляется солдат. — Места пожалел.
— Ой, какая ты большая выросла! —
удивлялся Груздев, ласково поглядывая на Нюрочку. — Вот и хозяйка в дому, Петр Елисеич!
— Экой у тебя голос, Аглаида! —
удивлялась мать Енафа, когда кончилась служба. — В Москве бы тебя озолотили за один голос… У Фаины на Анбаше голосистая головщица Капитолина, а у тебя еще почище выходит. Ужо как-нибудь на Крестовых островах мы утрем нос Фаине-то.
— Ты еще все не ушла? —
удивился Кирилл, поднимаясь.
Дело с переездом Петра Елисеича в Крутяш устроилось как-то само собой, так что даже Ефим Андреич
удивился такому быстрому выполнению своего плана.
— Как же ты рассуждаешь так? —
удивлялся Мухин. — Ведь ты человек религиозный…
— К чему тебя и применить, Артем, —
удивлялся Тит вслух, — ни ты мужик, ни ты барин… Ходишь как маятник — только твоего и дела. Этово-тово, не укладешь тебя никуда, как козьи рога.
— Какие же дуры бабы пойдут к тебе с покоса? —
удивлялся Тит, разводя руками.
— Куда вы? —
удивлялся Палач. — Самойло, так нельзя ломать компанию… Выпей посошок!
Все это было так просто и ясно, что Нюрочка только
удивлялась, как другие ничего не хотят замечать и живут изо дня в день слепцами.
— Ты что это, хочешь без шляпки ехать? —
удивлялся Петр Елисеич.
— Ишь, старый пес, чего удумал! —
удивлялась Домнушка, когда Татьяна объяснила ей затаенные планы батюшки-свекра. — Ловок тоже… Надо будет его укоротить.
— Кого убил? —
удивился Конон.
Даже дым, и тот валил из высоких заводских труб как-то вяло, точно
удивлялся сам, что он еще может выходить без Луки Назарыча.
Нюрочка несколько раз была свидетельницей этих бесед и могла только
удивляться терпению священника, который по целым часам толковал с этими человеческими обносками и лохмотьями.
— Где дочь? —
удивился в свою очередь Петр Елисеич, думавший о другом.
Но Голиковский и не думал делать признания, даже когда они остались в гостиной вдвоем. Он чувствовал, что девушка угадала его тайну, и как-то весь съежился. Неестественное возбуждение Нюрочки ему тоже не нравилось: он желал видеть ее всегда такою, какою она была раньше. Нюрочка могла только
удивляться, что он при отъезде простился с ней так сухо. Ей вдруг сделалось безотчетно скучно. Впрочем, она вышла на подъезд, когда Голиковский садился в экипаж.
Сам Никитич знал о молодом веселье, кипевшем в его доме, только стороной, больше через сестру Таисью, и каждый раз
удивлялся самым искренним образом.
Голиковский заметно испытывал угнетенное состояние духа и по возвращении с Самосадки долго разговаривал с Нюрочкой, горячо интересовавшейся ходом всего дела. Он мог только
удивляться, что эта барышня, выросшая в четырех стенах, так много знает.
— Как проститься? —
удивилась Нюрочка.
Неточные совпадения
Стародум. О! такого-то доброго, что я
удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать жену из другого рода, как из Скотининых?
Одет в военного покроя сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держит в правой руке сочиненный Бородавкиным"Устав о неуклонном сечении", но, по-видимому, не читает его, а как бы
удивляется, что могут существовать на свете люди, которые даже эту неуклонность считают нужным обеспечивать какими-то уставами.
Как ни были забиты обыватели, но и они восчувствовали. До сих пор разрушались только дела рук человеческих, теперь же очередь доходила до дела извечного, нерукотворного. Многие разинули рты, чтоб возроптать, но он даже не заметил этого колебания, а только как бы
удивился, зачем люди мешкают.
Если факты, до такой степени диковинные, не возбуждают ни в ком недоверия, то можно ли
удивляться превращению столь обыкновенному, как то, которое случилось с Грустиловым?
На бумажке я прочитал: „Не
удивляйся, но попорченное исправь“.