Неточные совпадения
Только покажется на фабрике, а завтра, глядишь, несколько человек
и пошло «в гору»,
то есть в шахту медного рудника, а
других порют в машинной при конторе.
Как первый завод в даче, Ключевской долго назывался старым, а Мурмосский — новым, но когда были выстроены
другие заводы,
то и эти названия утратили всякий смысл
и постепенно забылись.
— А так, Полуэхт, промежду себя балакаем, — уклончиво отвечал Тит, недолюбливавший пустого человека. —
То то,
то другое… Один говорит, а
другой слухает, всего
и работы…
— Одною рукой за волосья, а
другою в зубы, — вот тебе
и будет твой сын, а
то… тьфу!.. Глядеть-то на них один срам.
Детское лицо улыбалось в полусне счастливою улыбкой,
и слышалось ровное дыхание засыпающего человека. Лихорадка проходила,
и только красные пятна попрежнему играли на худеньком личике. О, как Петр Елисеич любил его, это детское лицо, напоминавшее ему
другое, которого он уже не увидит!.. А между
тем именно сегодня он страстно хотел его видеть,
и щемящая боль охватывала его старое сердце,
и в голове проносилась одна картина за
другой.
Оба борца чувствовали, какая ответственность лежит на них,
и ходили по кругу битых полчаса, — ни
тот, ни
другой не поддавался.
И нынче все на покосе Тита было по-старому, но работа как-то не спорилась:
и встают рано
и выходят на работу раньше
других, а работа не
та, — опытный стариковский глаз Тита видел это,
и душа его болела.
И по
другим покосам было
то же самое: у Деяна, у Канусиков, у Чеботаревых — кажется, народ на всякую работу спорый, а работа нейдет.
— То-то вот, старички… А оно, этово-тово, нужно тебе хлеб, сейчас ступай на базар
и купляй. Ведь барин-то теперь шабаш, чтобы, этово-тово, из магазину хлеб выдавать… Пуд муки аржаной купил, полтины
и нет в кармане, а ее еще добыть надо.
Другое прочее — крупы, говядину, все купляй. Шерсть купляй, бабам лен купляй, овчину купляй, да еще бабы ситцу поганого просят… так я говорю?
Сиротства меньше по крестьянам, потому нет у них заводского увечья
и простуды, как на огненной работе: у
того ноги застужены, у
другого поясница не владеет, третий
и на ногах, да силы в нем нет никакой.
— Да я ж тоби говорю… Моя Ганна на стену лезе, як коза, що белены поела. Так
и другие бабы… Э, плевать! А
то я мовчу, сват, как мы с тобой будем: посватались, а може жених с невестой
и разъедутся. Так-то…
Сваты даже легонько повздорили
и разошлись недовольные
друг другом. Особенно недоволен был Тит: тоже послал бог свата, у которого семь пятниц на неделе. Да
и бабы хороши!
Те же хохлы наболтали, а теперь валят на баб. Во всяком случае, дело выходит скверное: еще не начали, а уж разговор пошел по всему заводу.
Петр Елисеич был
другого мнения, которое старался высказать по возможности в самой мягкой форме. В Западной Европе даровой крепостной труд давно уже не существует, а между
тем заводское дело процветает благодаря машинам
и улучшениям в производстве. Конечно, сразу нельзя обставить заводы, но постепенно все устроится. Даже будет выгоднее
и для заводов эта новая система хозяйства.
Прошел
и успеньев день. Заводские служащие, отдыхавшие летом, заняли свои места в конторе, как всегда, — им было увеличено жалованье, как мастерам
и лесообъездчикам. За контору никто
и не опасался, потому что служащим, поколениями выраставшим при заводском деле
и не знавшим ничего
другого, некуда было
и деваться, кроме своей конторы. Вся разница теперь была в
том, что они были вольные
и никакой Лука Назарыч не мог послать их в «гору». Все смотрели на фабрику, что скажет фабрика.
Когда Петр Елисеич пришел в девять часов утра посмотреть фабрику, привычная работа кипела ключом. Ястребок встретил его в доменном корпусе
и провел по остальным. В кричном уже шла работа, в кузнице, в слесарной, а в
других только еще шуровали печи, смазывали машины, чинили
и поправляли. Под ногами уже хрустела фабричная «треска»,
то есть крупинки шлака
и осыпавшееся с криц
и полос железо — сор.
Аграфену оставили в светелке одну, а Таисья спустилась с хозяйкой вниз
и уже там в коротких словах обсказала свое дело. Анфиса Егоровна только покачивала в такт головой
и жалостливо приговаривала: «Ах, какой грех случился…
И девка-то какая, а вот попутал враг. То-то лицо знакомое: с первого раза узнала. Да такой
другой красавицы
и с огнем не сыщешь по всем заводам…» Когда речь дошла до ожидаемого старца Кирилла, который должен был увезти Аграфену в скиты, Анфиса Егоровна только всплеснула руками.
Первое чувство, которое охватило Аграфену, когда сани переехали на
другую сторону Каменки
и быстро скрылись в лесу, походило на
то, какое испытывает тонущий человек. Сиденье у саней было узкое, так что на поворотах, чтобы сохранить равновесие, инок Кирилл всем корпусом наваливался на Аграфену.
Куренные собаки проводили сани отчаянным лаем, а смиренный заболотский инок сердито отплюнулся, когда курень остался назади. Только
и народец, эти куренные… Всегда на смех подымут: увязла им костью в горле эта Енафа. А не заехать нельзя, потому сейчас учнут доискиваться, каков человек через курень проехал, да куда, да зачем. Только вот
другой дороги в скиты нет… Диви бы мочегане на смех подымали, а
то свои же кержаки галятся. Когда это неприятное чувство улеглось, Кирилл обратился к Аграфене...
Опять переминаются ходоки, — ни
тому, ни
другому не хочется говорить первым. А народ так
и льнет к ним, потому всякому любопытно знать, что они принесли с собой.
Старая, поглупевшая от голода
и болезней Мавра пилила несчастную Наташку походя
и в утешение себе думала о
том, что вот выпустят Окулка из острога
и тогда все будет
другое.
Воодушевившись, Петр Елисеич рассказывал о больших европейских городах, о музеях, о разных чудесах техники
и вообще о
том, как живут
другие люди. Эти рассказы уносили Нюрочку в какой-то волшебный мир,
и она каждый раз решала про себя, что, как только вырастет большая, сейчас же уедет в Париж или в Америку. Слушая эту детскую болтовню, Петр Елисеич как-то грустно улыбался
и молча гладил белокурую Нюрочкину головку.
— Да ведь нельзя
и сравнивать Пеньковку с мочеганскими концами! — взмолился Мухин. — Пеньковка — это разный заводский сброд, который даже своего угла не имеет, а туляки — исконные пахари… Если я чего боюсь,
то разве
того, что молодежь не выдержит тяжелой крестьянской работы
и переселенцы вернутся назад.
Другими словами, получится целый разряд вконец разоренных рабочих.
— Чего же еще нужно? Я не хочу навязываться с своими услугами. Да, я в этом случае горд… У Луки Назарыча давно намечен
и преемник мне: Палач… Вот что обидно, Самойло Евтихыч! Назначь кого угодно
другого, я ушел бы с спокойным сердцем… А
то Палач!
Опомнившись вовремя, Петр Елисеич только махнул рукой
и отправился прямо в сарайную к старому
другу Сидору Карлычу.
Тот сидел за самоваром
и не выразил ни удивления, ни радости.
Эта жадность мужа несколько ободрила Домнушку: на деньги позарился, так, значит, можно его помаленьку
и к рукам прибрать. Но это было мимолетное чувство, которое заслонялось сейчас же
другим, именно
тем инстинктивным страхом, какой испытывают только животные.
С
тем поговорит, с
другим, с третьим; в одной лавке посидит, перейдет в
другую,
и везде свой разговор.
Илюшка вообще был сердитый малый
и косился на солдата, который без дела только место просиживает да
другим мешает. Гнать его из лавки тоже не приходилось, ну,
и пусть сидит, черт с ним! Но чем дальше,
тем сильнее беспокоили эти посещения Илюшку. Он начинал сердиться, как котенок, завидевший собаку.
Про черный день у Петра Елисеича было накоплено тысяч двенадцать, но они давали ему очень немного. Он не умел купить выгодных бумаг, а чтобы продать свои бумаги
и купить новые — пришлось бы потерять очень много на комиссионных расходах
и на разнице курса. Предложение Груздева пришлось ему по душе. Он доверялся ему вполне. Если что его
и смущало, так это груздевские кабаки. Но ведь можно уговориться, чтобы он его деньги пустил в оборот по
другим операциям, как
та же хлебная торговля.
— Одна
другой лучше, Самойло Евтихыч… — хвастался солдат. — Которая больше поглянется,
ту и отдам.
—
И в скитах так же живут, — неохотно отвечал Мосей. —
Те же люди, как
и в миру, а только название одно: скит…
Другие скитские-то, пожалуй,
и похуже будут мирских. Этак вон сибирские старцы проезжали как-то по зиме… С Москвы они, значит, ехали, от боголюбивых народов,
и денег везли с собой уйму.
Мать часто подолгу вглядывалась в него, точно старалась узнать в нем
другого ребенка,
того несчастного первенца, которого она даже
и не видала.
Убитый Кирилл лежал попрежнему в снегу ничком. Он был в одной рубахе
и в валенках. Длинные темные волосы разметались в снегу, как крыло подстреленной птицы. Около головы снег был окрашен кровью. Лошадь была оставлена версты за две, в береговом ситнике,
и Мосей соображал, что им придется нести убитого на руках. Эх, неладно, что он связался с этими мочеганами: не
то у них было на уме… Один за бабой погнался,
другой за деньгами.
Того гляди, разболтают еще.
Отставка не образумила его, а, как все безнадежно погибшие люди, он обвинил в случившемся
других и прежде всего Петра Елисеича, который назначен был вместо него управителем завода
и, кроме
того, оставлен в прежней должности рудникового управителя.
Напротив базара, на самом видном месте, строился новый двухэтажный дом, вызывавший общие толки
и пересуды. Дело в
том, что он строился совсем на господскую руку — с фундаментом, подвалом, печкой-голландкой
и другими затеями.
— Если рабочим не нравятся новые порядки,
то могут уходить на все четыре стороны, — повторял Голиковский направо
и налево, чем еще более восстановлял против себя. — Я силой никого не заставляю работать, а если свои не захотят работать, так выпишем рабочих из
других заводов, а в случае чего даже из России.
Какой он смешной,
и притом это совсем
другой человек, а не
тот главный управляющий Голиковский, о котором Нюрочка слышала раньше так много дурного, наконец, не
тот Голиковский, который ездил к ним через три дня.
Она даже видела его, только не
того забияку мальчишку, который колотил ее
и водил по крышам, а совсем
другого — бледного, страдающего, беспомощного.
Сколько ни галдели солдат Артем с Полуэхтом, так ничего
и не могли поделать с Мороком. На
другой день они явились уже с начальством во главе,
то есть привели из волости старосту.
— А нам-то какая печаль? Мы ни овсом, ни сеном не торгуем. Подряды на дрова, уголь
и транспорт сданы с торгов еще весной по средним ценам. Мы исполним
то, что обещали,
и потребуем
того же
и от
других. Я понимаю, что год будет тяжелый, но важен принцип. Да…
—
Других? Нет, уж извините, Леонид Федорыч,
других таких-то вы днем с огнем не сыщете… Помилуйте, взять хоть
тех же ключевлян! Ах, Леонид Федорович, напрасно-с… даже весьма напрасно: ведь это полное разорение. Сила уходит, капитал, которого
и не нажить… Послушайте меня, старика, опомнитесь. Ведь это похуже крепостного права, ежели уж никакого житья не стало… По душе надо сделать… Мы наказывали, мы
и жалели при случае. Тоже в каждом своя совесть есть…
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»