Неточные совпадения
Старик обошел меховой корпус и повернул к пудлинговому, самому большому из всех; в ближайшей половине, выступавшей внутрь двора глаголем, ослепительным жаром
горели пудлинговые печи, середину корпуса занимал обжимочный молот, а в глубине
с лязгом и змеиным шипеньем работала катальная машина.
Если смотреть на Ключевской завод откуда-нибудь
с высоты, как, например, вершина ближайшей к заводу
горы Еловой, то можно было залюбоваться открывавшеюся широкою горною панорамой.
На западе громоздились и синели
горы с своими утесистыми вершинами, а к востоку местность быстро понижалась широким обрывом.
— Ах ты,
горе гороховое!.. Рачителиха, лени ему стаканчик… Пусть
с Парасковеей повеселятся в мою голову. А давно тебя били в последний раз, Морок?
Теперь он наблюдал колеблющееся световое пятно, которое ходило по корпусу вместе
с Михалкой, — это весело
горел пук лучины в руках Михалки. Вверху, под горбившеюся запыленною железною крышей едва обозначались длинные железные связи и скрепления, точно в воздухе висела железная паутина. На вороте, который опускал над изложницами блестевшие от частого употребления железные цепи, дремали доменные голуби, — в каждом корпусе были свои голуби, и рабочие их прикармливали.
Лука Назарыч ни
с того ни
с чего возненавидел его и отправил в «медную
гору», к старому Палачу, что делалось только в наказание за особенно важные провинности.
Лихо рванула
с места отдохнувшая тройка в наборной сбруе, залились серебристым смехом настоящие валдайские колокольчики, и экипаж птицей полетел в
гору, по дороге в Самосадку. Рачителиха стояла в дверях кабака и причитала, как по покойнике. Очень уж любила она этого Илюшку, а он даже и не оглянулся на мать.
Примирение, наконец, состоялось, и Мухин почувствовал, точно у него
гора с плеч свалилась.
—
С кем? — коротко спросила Таисья, не отвечая ни одним движением на ползавшее у ее ног девичье
горе.
— А закуска будет, святая душа? — еще смиреннее спрашивал Кирилл. — Капустки бы али редечки
с конопляным маслом… Ох,
горе душам нашим!
— Вот вы все такие… — заворчала Таисья. — Вы гуляете, а я расхлебывай ваше-то
горе. Да еще вы же и топорщитесь: «Не хочу
с Кириллом». Было бы из чего выбирать, милушка… Старца испугалась, а Макарки поганого не было страшно?.. Весь Кержацкий конец осрамила… Неслыханное дело, чтобы наши кержанки
с мочеганами вязались…
Дорога повернула на полдень и начала забирать все круче и круче, минуя большие
горы, которые теснили ее все сильнее
с каждым шагом вперед.
Он заметно редел, особенно по
горам, где деревья
с полуночной стороны были совсем голые — ветер студеный их донимал.
— Вот мы и дома, — самодовольно проговорил инок Кирилл, свертывая
с тропы налево под
гору. — Ишь какое угодное местечко жигали выбрали.
Изба была высокая и темная от сажи: свечи в скиту зажигались только по праздникам, а по будням
горела березовая лучина, как было и теперь. Светец
с лучиной стоял у стола. На полатях кто-то храпел. Войдя в избу, Аграфена повалилась в ноги матери Енафе и проговорила положенный начал...
Хитрый Коваль пользовался случаем и каждый вечер «полз до шинка», чтобы выпить трохи горилки и «погвалтувати»
с добрыми людьми. Одна сноха Лукерья ходила
с надутым лицом и сердитовала на стариков. Ее туляцкая семья собиралась уходить в орду, и бедную бабу тянуло за ними. Лукерья выплакивала свое
горе где-нибудь в уголке, скрываясь от всех. Добродушному Терешке-казаку теперь особенно доставалось от тулянки-жены, и он спасался от нее тоже в шинок, где гарцевал батько Дорох.
Осенью озеро ничего красивого не представляло. Почерневшая холодная вода била пенившеюся волной в песчаный берег
с жалобным стоном, дул сильный ветер; низкие серые облака сползали непрерывною грядой
с Рябиновых
гор. По берегу ходили белые чайки. Когда экипаж подъезжал ближе, они поднимались
с жалобным криком и уносились кверху. Вдали от берега сторожились утки целыми стаями. В осенний перелет озеро Черчеж было любимым становищем для уток и гусей, — они здесь отдыхали, кормились и летели дальше.
Дети, взявшись за руки, весело побежали к лавкам, а от них спустились к фабрике, перешли зеленый деревянный мост и бегом понеслись в
гору к заводской конторе. Это было громадное каменное здание,
с такими же колоннами, как и господский дом. На площадь оно выступало громадною чугунною лестницей, — широкие ступени тянулись во всю ширину здания.
Вот налетело
горе, и не
с кем поделиться им…
В скитах ждали возвращения матери Енафы
с большим нетерпением. Из-под
горы Нудихи приплелась даже старая схимница Пульхерия и сидела в избе матери Енафы уже второй день. Федосья и Акулина то приходили, то уходили,
сгорая от нетерпения. Скитские подъехали около полуден. Первой вошла Енафа, за ней остальные, а последним вошел Мосей, тащивший в обеих руках разные гостинцы
с Самосадки.
С последним зимним путем скиты разобщались
с остальным миром до Петрова дня, —
горами и болотами весной не было проезжей дороги.
Таисья посмотрела какими-то удивленными глазами на Кирилла и ничего не ответила. Она еще
с вечера все прислушивалась к чему-то и тревожно поглядывала под
гору, на дорогу из Самосадки, точно поджидала кого. Во время чтения Аглаиды она первая услышала топот лошадиных копыт.
В тумане из-под
горы сначала показался низенький старичок
с длинною палкой в руке. Он шел без шапки, легко переваливаясь на своих кривых ногах. Полы поношенного кафтана для удобства были заткнуты за опояску. Косматая седая борода и целая шапка седых волос на голове придавали ему дикий вид, а добрые серые глаза ласково улыбались.
Переезд
с Самосадки совершился очень быстро, — Петр Елисеич ужасно торопился, точно боялся, что эта новая должность убежит от него. Устраиваться в Крутяше помогали Ефим Андреич и Таисья. Нюрочка здесь в первый раз познакомилась
с Парасковьей Ивановной и каждый день уходила к ней. Старушка
с первого раза привязалась к девочке, как к родной. Раз Ефим Андреич, вернувшись
с рудника, нашел жену в слезах. Она открыла свое тайное
горе только после усиленных просьб.
По дороге Груздев завернул в Крутяш, чтобы поделиться своим
горем с Петром Елисеичем. Мухин уже знал все и только что собрался ехать в Мурмос вместе
с Нюрочкой.
Настоящий мир
с его
горем и радостью уходил все дальше и дальше, превращаясь постепенно в грозный призрак.
— Ох,
горе душам нашим! — повторяла сокрушенно Таисья. — Все-то мы в потемках ходим, как слепцы… Все-то нам мало, всё о земном хлопочем, а
с собой ничего не возьмем: все останется на земле, кроме душеньки.
Нюрочка добыла себе у Таисьи какой-то старушечий бумажный платок и надела его по-раскольничьи, надвинув на лоб. Свежее, почти детское личико выглядывало из желтой рамы
с сосредоточенною важностью, и Петр Елисеич в первый еще раз заметил, что Нюрочка почти большая. Он долго провожал глазами укатившийся экипаж и грустно вздохнул: Нюрочка даже не оглянулась на него… Грустное настроение Петра Елисеича рассеял Ефим Андреич: старик пришел к нему размыкать свое
горе и не мог от слез выговорить ни слова.
Дорога до Мурмоса для Нюрочки промелькнула, как светлый, молодой сон. В Мурмос приехали к самому обеду и остановились у каких-то родственников Парасковьи Ивановны. Из Мурмоса нужно было переехать в лодке озеро Октыл к Еловой
горе, а там уже идти тропами. И лодка, и гребцы, и проводник были приготовлены заранее. Оказалось, что Парасковья Ивановна ужасно боялась воды, хотя озеро и было спокойно. Переезд по озеру верст в шесть занял
с час, и Парасковья Ивановна все время охала и стонала.
Красивое это озеро Октыл в ясную погоду. Вода прозрачная,
с зеленоватым оттенком. Видно, как по дну рыба ходит.
С запада озеро обступили синею стеной высокие
горы, а на восток шел низкий степной берег, затянутый камышами. Над лодкой-шитиком все время
с криком носились белые чайки-красноножки. Нюрочка была в восторге, и Парасковья Ивановна все время держала ее за руку, точно боялась, что она от радости выскочит в воду. На озере их обогнало несколько лодок-душегубок
с богомольцами.
Нюрочка любовалась открывавшимся
с вершины
горы видом на два озера — Октыл, а за ним Черчеж.
— Ты и молчи, — говорила Агафья. — Солдат-то наш на што? Как какой лютой змей… Мы его и напустим на батюшку-свекра, а ты только молчи. А я в куренную работу не пойду… Зачем брали сноху из богатого дому? Будет
с меня и орды: напринималась
горя.
Обезумевший от
горя старик бродил
с покоса на покос и кричал своим зычным голосом: «Федорка!..
— Все порешил, и будет, — рассказывал Груздев и улыбался. — И так-то мне легко сейчас, сестрица, точно я
гору с себя снял. Будет… А все хватал, все было мало, — даже вспомнить-то смешно! Так ли я говорю?
Неточные совпадения
Беден, нечесан Калинушка, // Нечем ему щеголять, // Только расписана спинушка, // Да за рубахой не знать. //
С лаптя до ворота // Шкура вся вспорота, // Пухнет
с мякины живот. // Верченый, крученый, // Сеченый, мученый, // Еле Калина бредет: // В ноги кабатчику стукнется, //
Горе потопит в вине. // Только в субботу аукнется //
С барской конюшни жене…
Не
горы с места сдвинулись, // Упали на головушку, // Не Бог стрелой громовою // Во гневе грудь пронзил, // По мне — тиха, невидима — // Прошла гроза душевная, // Покажешь ли ее?
— Мы рады и таким! // Бродили долго по́ саду: // «Затей-то!
горы, пропасти! // И пруд опять… Чай, лебеди // Гуляли по пруду?.. // Беседка… стойте!
с надписью!..» // Демьян, крестьянин грамотный, // Читает по складам. // «Эй, врешь!» Хохочут странники… // Опять — и то же самое // Читает им Демьян. // (Насилу догадалися, // Что надпись переправлена: // Затерты две-три литеры. // Из слова благородного // Такая вышла дрянь!)
«Точеные-то столбики //
С балкону, что ли, умница?» — // Спросили мужики. // —
С балкону! // «То-то высохли! // А ты не дуй!
Сгорят они // Скорее, чем карасиков // Изловят на уху!»
У батюшки, у матушки //
С Филиппом побывала я, // За дело принялась. // Три года, так считаю я, // Неделя за неделею, // Одним порядком шли, // Что год, то дети: некогда // Ни думать, ни печалиться, // Дай Бог
с работой справиться // Да лоб перекрестить. // Поешь — когда останется // От старших да от деточек, // Уснешь — когда больна… // А на четвертый новое // Подкралось
горе лютое — // К кому оно привяжется, // До смерти не избыть!