Неточные совпадения
— Вот я, Окулко, раньше всех волю получил…
Уж драли-драли, тиранили-тиранили, Палач выбился из сил, а я все-таки устоял… Вот каков я есть человек, Окулко!..
Разе ищо ошарашить стаканчик за твое здоровье? Больно
уж меня избили третьева дни… на смерть били.
— Ну, нет, брат, это
уж ты врешь, Полуэхт! Я теперь тридцать лет около нее хожу, сколько
раз отваживался, а тут вдруг брошу за здорово живешь.
«Три пьяницы» вообще чувствовали себя прекрасно, что бесило Рачителиху, несколько
раз выглядывавшую из дверей своей каморки в кабак. За стойкой управлялся один Илюшка, потому что днем в кабаке народу было немного, а набивались к вечеру. Рачителиха успевала в это время управиться около печи, прибрать ребятишек и вообще повернуть все свое бабье дело, чтобы вечером
уже самой выйти за стойку.
Все были уверены вперед, что круг унесет Матюшка Гущин, который будет бороться последним. Он
уже раза два уносил круг, и обе стороны оставались довольны, потому что каждая считала Матюшку своим: ключевляне — потому, что Матюшка родился и вырос в Ключевском, а самосадские — потому, что он жил сейчас на Самосадке.
Аграфену оставили в светелке одну, а Таисья спустилась с хозяйкой вниз и
уже там в коротких словах обсказала свое дело. Анфиса Егоровна только покачивала в такт головой и жалостливо приговаривала: «Ах, какой грех случился… И девка-то какая, а вот попутал враг. То-то лицо знакомое: с первого
раза узнала. Да такой другой красавицы и с огнем не сыщешь по всем заводам…» Когда речь дошла до ожидаемого старца Кирилла, который должен был увезти Аграфену в скиты, Анфиса Егоровна только всплеснула руками.
— Ты вот что, Аграфенушка… гм… ты, значит, с Енафой-то поосторожней, особливо насчет еды. Как
раз еще окормит чем ни на есть… Она эк-ту
уж стравила одну слепую деушку из Мурмоса. Я ее вот так же на исправу привозил… По-нашему, по-скитскому, слепыми прозываются деушки, которые вроде тебя. А красивая была… Так в лесу и похоронили сердешную. Наши скитские матери тоже всякие бывают… Чем с тобою ласковее будет Енафа, тем больше ты ее опасайся. Змея она подколодная, пряменько сказать…
— А ежели Кузьмич не по сердцу, так уставщик Корнило чем плох? Конешно, он староват, а старый-то еще способнее в другой
раз… Закидывал мне про тебя словечко намедни и Корнило, да
уж я молчу.
Свисток
уже прогудел в третий
раз, и она с Аннушкой бежала на фабрику почти бегом.
Морок
уже наполовину вылез, как загудел свисток. Он точно завяз в двери и выругался. Эк, взвыла собака на свою голову… Плюнув, Морок влез обратно в караулку. Это рассмешило даже Слепня, который улыбнулся, кажется, первый
раз в жизни: этакой большой мужик, а свистка испугался.
День сегодня тянулся без конца, и Кузьмич точно забыл свой свисток. Аннушка
уже несколько
раз приставала к Наташке, чтобы та сбегала в паровой корпус и попросила Кузьмича отдать свисток.
Долго стоял Коваль на мосту, провожая глазами уходивший обоз. Ему было обидно, что сват Тит уехал и ни
разу не обернулся назад. Вот тебе и сват!.. Но Титу было не до вероломного свата, — старик не мог отвязаться от мысли о дураке Терешке, который все дело испортил. И откуда он взялся, подумаешь: точно из земли вырос… Идет впереди обоза без шапки, как ходил перед покойниками. В душе Тита этот пустой случай вызвал первую тень сомнения:
уж ладно ли они выехали?
Это
уж окончательно понравилось солдату, и он несколько
раз с особенным вниманием пересчитал все гроши, которых оказалось ни мало, ни много, а целых тринадцать рублей двадцать восемь копеек.
— Ох, согрешила я, грешная…
Разе вот дорогой промнусь, не будет ли от этого пользы. Денька три, видно, придется вплотную попостовать… Кирилл-то по болотам нас поведет, так и это способствует. Тебе бы, Аглаидушка, тоже как позаботиться: очень
уж ты из лица-то бела.
Этого Аглаида
уже не могла вынести: вскочила и ушла, и даже ни
разу не оглянулась на старца.
Не
раз он думал, что
уж лучше ему было бы помереть в орде, — по крайней мере похоронили бы «рядышком» с Палагеей.
— Мамынька, вот те Христос, ничего не знаю! — отпиралась Феклиста. — Ничего не знаю, чего ему, омморошному, надо от меня… Он и на фабрику ходит: сядет на свалку дров и глядит на меня, как я дрова ношу. Я
уж и то жаловалась на него уставщику Корниле… Корнило-то
раза три выгонял Морока с фабрики.
В первый
раз в Таисьиной избушке Нюрочка была с покойною Анфисой Егоровной, потом бывала с Парасковьей Ивановной, а сейчас ходила
уже одна.
Не один
раз спрашивала Авгарь про убийство отца Гурия, и каждый
раз духовный брат Конон отпирался. Всю жизнь свою рассказывал, а этого не признавал, потому что очень
уж приставала к нему духовная сестра с этим Гурием. Да и дело было давно, лет десять тому назад.
— Они его убьют… — шептала Авгарь в ужасе. — Зачем вы пришли, душегубы? Ты
уж раз убил меня, а теперь пришел убивать во второй… Аграфены нет здесь… она умерла давно.
В свою очередь Парасковья Ивановна
уже несколько
раз принималась оплакивать свою любимицу, точно хоронила ее.
По неловкому молчанию сидевших гостей Нюрочка поняла, что она помешала какому-то разговору и что стесняет всех своим присутствием. Посидев для приличия минут десять, она начала прощаться. Сцена расставанья прошла довольно холодно, а Парасковья Ивановна догнала Нюрочку
уже в сенях, крепко обняла и торопливо перекрестила несколько
раз. Когда Нюрочка выходила из горницы, Таисья сказала ей...
—
Уж больно ты зачастила к Таисье-то, — попрекнула
раз Парасковья Ивановна завернувшую к ней Нюрочку. — Сладко она поет, да только… Мальчика-то видела ты у ней?
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь
раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два
раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый
раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! //
Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Вот пистолеты
уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый
раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
Что ж мой Онегин? Полусонный // В постелю с бала едет он: // А Петербург неугомонный //
Уж барабаном пробужден. // Встает купец, идет разносчик, // На биржу тянется извозчик, // С кувшином охтенка спешит, // Под ней снег утренний хрустит. // Проснулся утра шум приятный. // Открыты ставни; трубный дым // Столбом восходит голубым, // И хлебник, немец аккуратный, // В бумажном колпаке, не
раз //
Уж отворял свой васисдас.