Неточные совпадения
Домнушка знала, что Катря в сарайной и точит там лясы с казачком Тишкой, — каждое утро так-то с жиру бесятся… И нашла с кем время терять: Тишке никак пятнадцатый год только в доходе. Глупая эта Катря, а тут еще барышня пристает: куда ушла… Вон и Семка скалит зубы: тоже
на Катрю заглядывается, пес, да только опасится. У Домнушки в
голове зашевелилось много
своих бабьих расчетов, и она машинально совала приготовленную говядину по горшкам, вытаскивала чугун с кипятком и вообще управлялась за четверых.
В открытое окно можно было разглядеть часть широкого двора, выстланного деревянными половицами, привязанную к столбу гнедую лошадь и лысую
голову Антипа, который давно дремал
на своей завалинке вместе с лохматою собакой Султаном.
Катря стрелой поднялась наверх. В столовой сидела одна Нюрочка, — девочка пила
свою утреннюю порцию молока, набивая рот крошками вчерашних сухарей. Она взглянула
на горничную и показала
головой на кабинет, где теперь сидел смешной мужик.
Опрометью летевшая по двору Катря набежала
на «фалетура» и чуть не сшибла его с ног, за что и получила в бок здорового тумака. Она даже не оглянулась
на эту любезность, и только
голые ноги мелькнули в дверях погреба: Лука Назарыч первым делом потребовал холодного квасу,
своего любимого напитка, с которым ходил даже в баню. Кержак Егор спрятался за дверью конюшни и отсюда наблюдал приехавших гостей: его кержацкое сердце предчувствовало, что начались важные события.
Несмотря
на эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью остался при
своем, что заставило Луку Назарыча посмотреть
на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль какая!» Нюрочка ласково подбежала к батюшке и, прижавшись
головой к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась за его руку. Она побаивалась седого сердитого старика.
О, как любила когда-то она вот эту кудрявую
голову, сколько приняла из-за нее всякого сраму, а он
на свою же кровь поднимается…
Но его кудрявая
голова очутилась сейчас же в руках у Таисьи, и он только охнул, когда она с неженскою силой ударила его между лопаток кулаком. Это обескуражило баловня, а когда он хотел вцепиться в Таисьину руку
своими белыми зубами, то очутился уже
на полу.
Тит все время наблюдал Домнушку и только покачал
головой: очень уж она разъелась
на готовых хлебах. Коваль позвал внучку Катрю и долго разговаривал с ней. Горничная испугалась не меньше Домнушки: уж не сватать ли ее пришли старики? Но Домнушка так весело поглядывала
на нее
своими ласковыми глазами, что у Катри отлегло
на душе.
— Собаке собачья и смерть!.. Женатый человек да
на этакое дело пошел… тьфу!.. Чужой
головы не пожалел —
свою подставляй… А ты, беспутная, его же еще и жалеешь, погубителя-то твоего?
— Это
на фабрике, милушка… Да и брательникам сейчас не до тебя: жен
своих увечат. Совсем озверели… И меня Спирька-то в шею чуть не вытолкал! Вот управятся с бабами, тогда тебя бросятся искать по заводу и в первую
голову ко мне налетят… Ну, да у меня с ними еще
свой разговор будет. Не бойся, Грунюшка… Видывали и не такую страсть!
— К самому сердцу пришлась она мне, горюшка, — плакала Таисья, качая
головой. — Точно вот она моя родная дочь… Все терпела, все скрывалась я, Анфиса Егоровна, а вот теперь прорвало… Кабы можно, так
на себя бы, кажется, взяла весь Аграфенин грех!.. Видела, как этот проклятущий Кирилл зенки-то
свои прятал: у, волк! Съедят они там девку в скитах с своею-то Енафой!..
Девки зашептались между собой, а бедную Аграфену бросило в жар от их нахальных взглядов.
На шум голосов с полатей свесилась чья-то стриженая
голова и тоже уставилась
на Аграфену. Давеча старец Кирилл скрыл
свою ночевку
на Бастрыке, а теперь мать Енафа скрыла от дочерей, что Аграфена из Ключевского. Шел круговой обман… Девки потолкались в избе и выбежали с хохотом.
— Да я-то враг, што ли, самому себе? — кричал Тит, ударяя себя в грудь кулаком. —
На свои глаза свидетелей не надо… В первую
голову всю
свою семью выведу в орду. Все у меня есть, этово-тово, всем от господа бога доволен, а в орде лучше… Наша заводская копейка дешевая, Петр Елисеич, а хрестьянская двухвершковым гвоздем приколочена. Все
свое в хрестьянах: и хлеб, и харч, и обуй, и одёжа… Мне-то немного надо, о молодых стараюсь…
Анфиса Егоровна держала себя с приличною важностью, а Нюрочке показалось ужасно скучно, когда гостья и хозяйка заговорили между собой вполголоса и Анфиса Егоровна опять качала
головой, а Таисья поглядывала
на Нюрочку
своими печальными глазами с скрытою любовью.
Из залы нужно было пройти небольшую приемную, где обыкновенно дожидались просители, и потом уже следовал кабинет. Отворив тяжелую дубовую дверь, Петр Елисеич был неприятно удивлен: Лука Назарыч сидел в кресле у
своего письменного стола, а напротив него Палач. Поздоровавшись кивком
головы и не подавая руки, старик взглядом указал
на стул. Такой прием расхолодил Петра Елисеича сразу, и он почуял что-то недоброе.
Пока мать Енафа началила, Аглаида стояла, опустив глаза. Она не проронила ни одного слова в
свое оправдание, потому что мать Енафа просто хотела сорвать расходившееся сердце
на ее безответной
голове. Поругается и перестанет. У Аглаиды совсем не то было
на уме, что подозревала мать Енафа, обличая ее в шашнях с Кириллом. Притом Енафа любила ее больше
своих дочерей, и если бранила, то уж такая у ней была привычка.
— Нехорошо, Аглаидушка… — шамкала Пульхерия, качая
своею дряхлою
головой. — Ах, как нехорошо!.. Легкое место сказать,
на кого позарилась-то! Слаб человек наш-то Кирилл.
В тумане из-под горы сначала показался низенький старичок с длинною палкой в руке. Он шел без шапки, легко переваливаясь
на своих кривых ногах. Полы поношенного кафтана для удобства были заткнуты за опояску. Косматая седая борода и целая шапка седых волос
на голове придавали ему дикий вид, а добрые серые глаза ласково улыбались.
— Совсем приехал или
на побывку? — спрашивал Основа, степенно разглаживая
свою седую
голову.
Старики отправились, подпираясь палками, — плохо уж ходили старые ноги. Проходя мимо кабака Рачителихи, старый Коваль остановился, покрутил
своею сивою
головой и вопросительно посмотрел
на свата.
Неточные совпадения
Вот, окружен
своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая //
Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит с поникшей
головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой
на устах.
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит
голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с
головы на стол картуз
свой, молодцевато взъерошив рукой
свои черные густые волосы.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая
на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог
свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.