Неточные совпадения
— Хоть бы в сенки вышел,
что ли… — ворчит старик, припадая седою головой
к кружке.
Несмотря на эти уговоры, о. Сергей с мягкою настойчивостью остался при своем,
что заставило Луку Назарыча посмотреть на попа подозрительно: «Приглашают, а он кочевряжится… Вот еще невидаль какая!» Нюрочка ласково подбежала
к батюшке и, прижавшись головой
к широкому рукаву его рясы, крепко ухватилась за его руку. Она побаивалась седого сердитого старика.
У только
что запруженной Березайки поставилась первая доменная печь, а
к ней прилажен был небольшой кирпичный корпус.
В течение времени Пеньковка так разрослась,
что крайними домишками почти совсем подошла
к Кержацкому концу, — их разделила только громадная дровяная площадь и черневшие угольные валы.
— Ехал бы на заимку
к Основе, требушина этакая! — ругался Семка, соображая,
что нужно идти принимать лошадей.
Прибежавший Тишка шепотом объявил,
что Лука Назарыч проснулся и требует
к себе Овсянникова. Последний не допил блюдечка, торопливо застегнул на ходу сюртук и разбитою походкой, как опоенная лошадь, пошел за казачком.
Больше всех надоедал Домнушке гонявшийся за ней по пятам Вася Груздев, который толкал ее в спину, щипал и все старался подставить ногу, когда она тащила какую-нибудь посуду. Этот «пристанской разбойник», как окрестила его прислуга, вообще всем надоел. Когда ему наскучило дразнить Сидора Карпыча, он приставал
к Нюрочке, и бедная девочка не знала, куда от него спрятаться. Она спаслась только тем,
что ушла за отцом в сарайную. Петр Елисеич, по обычаю, должен был поднести всем по стакану водки «из своих рук».
Петр Елисеич наливал стаканы, а Нюрочка подавала их по очереди. Девочка была счастлива,
что могла принять, наконец, деятельное участие в этой церемонии, и с удовольствием следила, как стаканы быстро выпивались, лица веселели, и везде поднимался смутный говор, точно закипала приставленная
к огню вода.
Захмелевший Овсянников ни с того ни с
чего начал придираться
к Ивану Семенычу.
Часть кабацкой публики столпилась около этого крылечка, потому
что в кабаке было уж очень людно и не вдруг пробьешься
к стойке, у которой ловко управлялась сама Рачителиха, видная и гладкая баба в кумачном сарафане.
Самоварник осмотрел кабацкую публику, уткнул руки в бока, так
что черный халат из тонкого сукна болтался назади, как хвост, и, наклонив свое «шадривое» лицо с вороватыми глазами
к старикам, проговорил вполголоса...
Пошатываясь, старики побрели прямо
к стойке; они не заметили,
что кабак быстро опустел, точно весь народ вымели. Только в дверях нерешительно шушукались чьи-то голоса. У стойки на скамье сидел плечистый мужик в одной красной рубахе и тихо разговаривал о чем-то с целовальничихой. Другой в чекмене и синих пестрядинных шароварах пил водку, поглядывая на сердитое лицо целовальничихина сына Илюшки, который косился на мужика в красной рубахе.
— Окулко, возьмите меня с собой козаковать? — приставал
к разбойнику Терешка-казак, не понимавший,
что делает. — Я верхом поеду… Теперь, брат, всем воля: не тронь!
Глаза у пристанского разбойника так и горели, и охватившее его воодушевление передалось Нюрочке, как зараза. Она шла теперь за Васей, сама не отдавая себе отчета. Они сначала вышли во двор, потом за ворота, а через площадь
к конторе уже бежали бегом, так
что у Нюрочки захватывало дух.
Рабочие так привыкли
к безмолвному присутствию «немого», как называли его,
что не замечали даже, когда он приходил и когда уходил: явится, как тень, и, как тень, скроется.
— Мир вам — и я
к вам, — послышался голос в дверях, и показался сам Полуэхт Самоварник в своем кержацком халате, форсисто перекинутом с руки на руку. — Эй, Никитич, родимый мой,
чего ты тут ворожишь?
К разговаривавшим подошел казачок Тишка, приходившийся Никитичу племянником. Он страшно запыхался, потому
что бежал из господского дома во весь дух, чтобы сообщить дяде последние новости, но, увидев сидевшего на скамейке Самоварника, понял,
что напрасно торопился.
К крепостным детям были поставлены дорогие учителя, и вообще они воспитывались в прекрасной обстановке,
что не помешало Пете Мухину сделать последнюю отчаянную попытку
к бегству.
Лука Назарыч ни с того ни с
чего возненавидел его и отправил в «медную гору»,
к старому Палачу,
что делалось только в наказание за особенно важные провинности.
К этому служило поводом и то,
что первые дети умирали, и оставалась одна Нюрочка.
Убедившись,
что Нюрочка спит крепко, Петр Елисеич отправился
к себе в кабинет, где горел огонь и Сидор Карпыч гулял, по обыкновению, из угла в угол.
Положение Татьяны в семье было очень тяжелое. Это было всем хорошо известно, но каждый смотрел на это, как на что-то неизбежное. Макар пьянствовал, Макар походя бил жену, Макар вообще безобразничал, но где дело касалось жены — вся семья молчала и делала вид,
что ничего не видит и не слышит. Особенно фальшивили в этом случае старики, подставлявшие несчастную бабу под обух своими руками. Когда соседки начинали приставать
к Палагее, она подбирала строго губы и всегда отвечала одно и то же...
«Три пьяницы» вообще чувствовали себя прекрасно,
что бесило Рачителиху, несколько раз выглядывавшую из дверей своей каморки в кабак. За стойкой управлялся один Илюшка, потому
что днем в кабаке народу было немного, а набивались
к вечеру. Рачителиха успевала в это время управиться около печи, прибрать ребятишек и вообще повернуть все свое бабье дело, чтобы вечером уже самой выйти за стойку.
В этот момент подкатил
к кабаку, заливаясь колокольчиками, экипаж Груздева. Войдя в кабак, Самойло Евтихыч нашел Илюшку еще связанным. Рачителиха так растерялась,
что не успела утащить связанного хоть за стойку.
Когда родился первый ребенок, Илюшка, Рачитель избил жену поленом до полусмерти: это было отродье Окулка. Если Дунька не наложила на себя рук, то благодаря именно этому ребенку,
к которому она привязалась с болезненною нежностью, — она все перенесла для своего любимого детища, все износила и все умела забыть. Много лет прошло, и только сегодняшний случай поднял наверх старую беду. Вот о
чем плакала Рачителиха, проводив своего Илюшку на Самосадку.
Вася вертелся около матери и показывал дорогой гостье свои крепкие кулаки,
что ее очень огорчало: этот мальчишка-драчун отравил ей все удовольствие поездки, и Нюрочка жалась
к отцу, ухватив его за руку.
— Мать, опомнись,
что ты говоришь? — застонал Мухин, хватаясь за голову. — Неужели тебя радует,
что несчастная женщина умерла?.. Постыдись хоть той девочки, которая нас слушает!.. Мне так тяжело было идти
к тебе, а ты опять за старое… Мать, бог нас рассудит!
Егор с женой Дарьей уже ждали в избе. Мухин поздоровался со снохой и сел на лавку
к столу. Таисья натащила откуда-то тарелок с пряниками, изюмом и конфетами, а Дарья поставила на стол только
что испеченный пирог с рыбой. Появилась даже бутылка с наливкой.
Он скоро понял,
что попался в ловушку, а все эти душевные разговоры служили только, по раскольничьему обычаю, прелюдией
к некоторому сюрпризу.
Эта встреча произвела на Петра Елисеича неприятное впечатление, хотя он и не видался с Мосеем несколько лет. По своей медвежьей фигуре Мосей напоминал отца, и старая Василиса Корниловна поэтому питала
к Мосею особенную привязанность, хотя он и жил в отделе. Особенностью Мосея, кроме слащавого раскольничьего говора, было то,
что он никогда не смотрел прямо в глаза, а куда-нибудь в угол. По тому, как отнеслись
к Мосею набравшиеся в избу соседи, Петр Елисеич видел,
что он на Самосадке играет какую-то роль.
— Пока ничего неизвестно, Мосей: я знаю не больше твоего… А потом, положение крестьян другое,
чем приписанных
к заводам людей. […приписанных
к заводам людей — так называли крестьян, прикрепленных царским правительством
к заводам и фабрикам во время крепостного права.]
— Не в осуждение тебе, милостивец, слово молвится, а наипаче
к тому,
что все для одних мочеган делается: у них и свои иконы поднимали, и в колокола звонили, и стечение народное было, а наш Кержацкий конец безмолвствовал… Воля-то вышла всем, а радуются одни мочегане.
Еще за обедом Вася несколько раз выскакивал из-за стола и подбегал
к окну. Мать строго на него смотрела и качала головой, но у мальчика было такое взволнованное лицо,
что у ней не повертывался язык побранить непоседу. Когда смиренный Кирилл принялся обличать милостивцев, Вася воспользовался удобным моментом, подбежал
к Нюрочке и шепнул...
Груздев отнесся
к постигшему Самосадку позору с большим азартом, хотя у самого уже начинался жар. Этот сильный человек вдруг ослабел, и только стоило ему закрыть глаза, как сейчас же начинался бред. Петр Елисеич сидел около его кровати до полночи. Убедившись,
что Груздев забылся, он хотел выйти.
Посидела Аннушка, потужила и ушла с тем же, с
чем пришла. А Наташка долго ее провожала глазами: откуда только
что берет Аннушка — одета чисто, сама здоровая, на шее разные бусы, и по праздникам в кофтах щеголяет.
К пасхе шерстяное платье справила: то-то беспутная голова! Хорошо ей, солдатке! Позавидовала Наташка, как живут солдатки, да устыдилась.
Окулко косил с раннего утра вплоть до обеда, без передышки. Маленький Тараско ходил по косеву за ним и молча любовался на молодецкую работу богатыря-брата. Обедать Окулко пришел
к балагану, молча съел кусок ржаного хлеба и опять пошел косить. На других покосах уже заметили,
что у Мавры косит какой-то мужик, и, конечно, полюбопытствовали узнать, какой такой новый работник объявился. Тит Горбатый даже подъехал верхом на своей буланой кобыле и вслух похвалил чистую Окулкину работу.
Все понимали,
что в ходоки нужно выбрать обстоятельных стариков, а не кого-нибудь. Дело хлопотливое и ответственное, и не всякий на него пойдет. Раз под вечер, когда семья Горбатых дружно вершила первый зарод,
к ним степенно подвалила артелька стариков.
Прежде
чем приступить
к делу, старички поговорили о разных посторонних предметах, как и следует серьезным людям; не прямо же броситься на человека и хватать его за горло.
Катря провела их в переднюю, куда
к ним вышел и сам Петр Елисеич. Он только
что оторвался от работы и не успел снять даже больших золотых очков.
Петр Елисеич увел стариков
к себе в кабинет и долго здесь толковал с ними, а потом сказал почти то же,
что и поп. И не отговаривал от переселения, да и не советовал. Ходоки только уныло переглянулись между собой.
«Вышел в полазну» в переводе обозначало,
что рабочий в срок начал свою выписку, а «прогулял полазну» — не поспел
к сроку и, значит, должен ждать следующей «выписки».
На фабрике Петр Елисеич пробыл вплоть до обеда, потому
что все нужно было осмотреть и всем дать работу. Он вспомнил об еде, когда уже пробило два часа. Нюрочка, наверное, заждалась его… Выслушивая на ходу какое-то объяснение Ястребка, он большими шагами шел
к выходу и на дороге встретил дурачка Терешку, который без шапки и босой бежал по двору.
Чуть
что приключится с кем, сейчас
к Таисье, у которой для всякого находилось ласковое и участливое словечко.
Куда бы эти бабы делись, если бы не Таисья: у каждой свое горе и каждая бежала
к Таисье, чуть
что случится.
— Так я вот
что тебе скажу, родимый мой, — уже шепотом проговорила Таисья Основе, — из огня я выхватила девку, а теперь лиха беда схорониться от брательников… Ночью мы будем на Самосадке, а
к утру,
к свету, я должна, значит, воротиться сюда, чтобы на меня никакой заметки от брательников не вышло. Так ты сейчас же этого инока Кирилла вышли на Самосадку: повремени этак часок-другой, да и отправь его…
Анфиса Егоровна привыкла
к таким таинственным появлениям Таисьи и без слова провела ее в светелку наверх, где летом привязана была Оленка. Хозяйка мельком взглянула на Аграфену и, как Основа, сделала вид,
что не узнала ее.
Аграфена вымазала лицо себе сажей, сняла платок с головы и надела шапку. Она чувствовала теперь искреннюю благодарность
к догадливому пустынножителю, который вперед запас все,
что нужно.
— Вот ты и осудил меня, а как в писании сказано: «Ты кто еси судий чуждему рабу: своему господеви стоишь или падаешь…» Так-то, родимые мои! Осудить-то легко, а того вы не подумали,
что к мирянину приставлен всего один бес,
к попу — семь бесов, а
к чернецу — все четырнадцать. Согрели бы вы меня лучше водочкой,
чем непутевые речи заводить про наше иноческое житие.
По первопутку вернулись из орды ходоки. Хохлацкий и Туляцкий концы затихли в ожидании событий. Ходоки отдохнули, сходили в баню, а потом явились в кабак
к Рачителихе. Обступил их народ, все ждут,
что скажут старики, а они переминаются да друг на друга поглядывают.
Опять переминаются ходоки, — ни тому, ни другому не хочется говорить первым. А народ так и льнет
к ним, потому всякому любопытно знать,
что они принесли с собой.