Неточные совпадения
— Ты и скажи своим пристанским, что волю никто не спрячет и в свое время объявят,
как и в
других местах. Вот приедет главный управляющий Лука Назарыч, приедет исправник и объявят… В Мурмосе уж все было и
у нас будет, а брат Мосей врет, чтобы его больше водкой поили. Волю объявят, а
как и что будет — никто сейчас не знает. Приказчикам обманывать народ тоже не из чего: сами крепостные.
Нюрочке сделалось смешно: разве можно бояться Таисьи? Она такая добрая и ласковая всегда. Девочки быстро познакомились и первым делом осмотрели костюмы одна
у другой. Нюрочка даже хотела было примерять Оленкин сарафан,
как в окне неожиданно показалась голова Васи.
Борцы переминались и только подталкивали
друг друга: очень уж плечист был Макар и шея
как у быка.
Сиротства меньше по крестьянам, потому нет
у них заводского увечья и простуды,
как на огненной работе:
у того ноги застужены,
у другого поясница не владеет, третий и на ногах, да силы в нем нет никакой.
Окулко косил с раннего утра вплоть до обеда, без передышки. Маленький Тараско ходил по косеву за ним и молча любовался на молодецкую работу богатыря-брата. Обедать Окулко пришел к балагану, молча съел кусок ржаного хлеба и опять пошел косить. На
других покосах уже заметили, что
у Мавры косит какой-то мужик, и, конечно, полюбопытствовали узнать,
какой такой новый работник объявился. Тит Горбатый даже подъехал верхом на своей буланой кобыле и вслух похвалил чистую Окулкину работу.
В груди
у Никитича билось нежное и чадолюбивое сердце, да и
других детей, кроме Оленки,
у него не было. Он пестовал свою девочку,
как самая заботливая нянька.
Заходившие сюда бабы всегда завидовали Таисье и, покачивая головами, твердили: «Хоть бы денек пожить эк-ту, Таисьюшка: сама ты большая, сама маленькая…» Да и
как было не завидовать бабам святой душеньке, когда дома
у них дым коромыслом стоял: одну ребята одолели,
у другой муж на руку больно скор,
у третьей сиротство или смута
какая, — мало ли напастей
у мирского человека, особенно
у бабы?
Первое чувство, которое охватило Аграфену, когда сани переехали на
другую сторону Каменки и быстро скрылись в лесу, походило на то,
какое испытывает тонущий человек. Сиденье
у саней было узкое, так что на поворотах, чтобы сохранить равновесие, инок Кирилл всем корпусом наваливался на Аграфену.
У тамошних крестьян
какой обычай, этово-тово: жнитво, а жнут не чисто, тут кустик пшенички оставит, и в
другом месте кустик, и в третьем кустик.
Возвращаясь на
другой день домой, Петр Елисеич сидел в экипаже молча: невесело было
у него на душе. Нюрочка, напротив, чувствовала себя прекрасно и даже мурлыкала,
как котенок, какую-то детскую песенку. Раз она без всякой видимой причины расхохоталась.
На этот раз от науки
у Домнушки искры из глаз посыпались, но она укрепилась и не голосила,
как другие «ученые бабы».
Нашелся же такой человек, который заступился и за нее, Татьяну, и
как все это ловко
у солдата вышло: ни шуму, ни драки,
как в
других семьях, а тихонько да легонько.
— Все-то
у вас есть, Анисья Трофимовна, — умиленно говорил солдат. — Не
как другие прочие бабы, которые от одной своей простоты гинут…
У каждого своя линия. Вот моя Домна… Кто богу не грешен, а я не ропщу: и хороша — моя, и худа — моя… Закон-то для всех один.
Про черный день
у Петра Елисеича было накоплено тысяч двенадцать, но они давали ему очень немного. Он не умел купить выгодных бумаг, а чтобы продать свои бумаги и купить новые — пришлось бы потерять очень много на комиссионных расходах и на разнице курса. Предложение Груздева пришлось ему по душе. Он доверялся ему вполне. Если что его и смущало, так это груздевские кабаки. Но ведь можно уговориться, чтобы он его деньги пустил в оборот по
другим операциям,
как та же хлебная торговля.
Молились всю ночь напролет. Не успевала кончить
у могилок свой канун одна партия,
как ее сейчас же сменяла
другая. Подождав, когда Нюрочка заснула, Таисья потихоньку вышла из балагана и отправилась в сопровождении Основы к дальнему концу горевшей линии огоньков.
Убитый Кирилл лежал попрежнему в снегу ничком. Он был в одной рубахе и в валенках. Длинные темные волосы разметались в снегу,
как крыло подстреленной птицы. Около головы снег был окрашен кровью. Лошадь была оставлена версты за две, в береговом ситнике, и Мосей соображал, что им придется нести убитого на руках. Эх, неладно, что он связался с этими мочеганами: не то
у них было на уме… Один за бабой погнался,
другой за деньгами. Того гляди, разболтают еще.
В разговоре она не мечтает и не умничает: у ней, кажется, проведена в голове строгая черта, за которую ум не переходил никогда. По всему видно было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или входили в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда
как у других женщин сразу увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах, участвует во всех вопросах жизни и что все остальное входит стороной, настолько, насколько остается простора от любви.
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат, не
как у других — без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про то не моги и думать.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой
друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы
другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том,
как бы хорошо было жить с
другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться
у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
У всякого есть свой задор:
у одного задор обратился на борзых собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том,
как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда
как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом,
у всякого есть свое, но
у Манилова ничего не было.
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый,
как два крыла, одно темнее,
другое светлее, были
у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех,
как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.